chronosynclastic aposiopesis...


- Yevgeny Ivanovich Zamyatin, 1921

First Entry

A Proclamation The Wisest of Lines A Poem
I shall simply copy, word for word, the proclamation that appeared today in the One State Gazette:
The building of the Integral will be completed in one hundred and twenty days. The great historic hour when the first Integral will soar into cosmic space is drawing near. One thousand years ago your heroic ancestors subdued the entire terrestrial globe to the power of the One State. Yours will be a still more glorious feat: you will integrate the infinite equation of the universe with the aid of the fire-breathing, electric, glass Integral. You will subjugate the unknown beings on other planets, who may still be living in the primitive condition of freedom, to the beneficent yoke of reason. If they fail to understand that we bring them mathematically infallible happiness, it will be our duty to compel them to be happy. But before resorting to arms, we shall try the power of words.
In the name of the Benefactor, therefore, we proclaim to all the numbers of the One State:
Everyone who feels capable of doing so must compose tracts, odes, manifestoes, poems, or other works extolling the beauty and the grandeur of the One State.
This will be the first cargo to be carried by the Integral.
First Entry
Long live the One State, long live the numbers, long live the Benefactor!
I write this, and I feel: my cheeks are burning. Yes, to integrate the grandiose cosmic equation. Yes, to unbend the wild, primitive curve and straighten it to a tangent—an asymptote—a straight line. For the line of the One State is the straight line. The great, divine, exact, wise straight line— the wisest of all lines.
I, D-503, Builder of the Integral, am only one of the mathematicians of the One State. My pen, accustomed to figures, does not know how to create the music of assonances and rhymes. I shall merely attempt to record what I see and think, or, to be more exact, what we think (precisely so—we, and let this We be the title of my record). But since this record will be a derivative of our life, of the mathematically perfect life of the One State, will it not be, of itself, and regardless of my will or skill, a poem? It will. I believe, I know it.
I write this, and my cheeks are burning. This must be similar to what a woman feels when she first senses within herself the pulse of a new, still tiny, still blind little human being. It is I, and at the same time, not I. And for many long months it will be necessary to nourish it with my own life, my own blood, then tear it painfully from myself and lay it at the feet of the One State.
But I am ready, like every one, or almost every one, of us. I am ready.

Second Entry

Square Harmony X
Spring. From beyond the Green Wall, from the wild, invisible plains, the wind brings yellow honey pollen of some unknown flowers. The sweet pollen dries your lips, and every minute you pass your tongue over them. The lips of all the women you see must be sweet (of the men, too, of course). This interferes to some extent with the flow of logical thought.
But the sky! Blue, unblemished by a single cloud. (How wild the tastes of the ancients, whose poets could be inspired by those absurd, disorderly, stupidly tumbling piles of vapor!) I love—I am certain I can safely say, we love—only such a sterile, immaculate sky. On days like this the whole world is cast of the same impregnable, eternal glass as the Green Wall, as all our buildings. On days like this you see the bluest depth of things, their hitherto unknown, astonishing equations—you see them even in the most familiar everyday objects.
Take, for instance, this. In the morning I was at the dock where the Integral is being built, and suddenly I saw: the lathes; the regulator sphere rotating with closed eyes, utterly oblivious of all; the cranks flashing, swinging left and right; the balance beam proudly swaying its shoulders; the bit of the slotting machine dancing up and down in time to unheard music Suddenly I saw the whole beauty of this grandiose mechanical ballet, flooded with pale blue sunlight.
And then, to myself: Why is this beautiful? Why is dance beautiful? Answer: because it is unfree motion, because the whole profound meaning of dance lies precisely in absolute, esthetic subordination, in ideal unfreedom. And if it is true that our forebears abandoned themselves to dance at the most exalted moments of their lives (religious mysteries, military parades), it means only one thing: the instinct of unfreedom is organically inherent in man from time immemorial, and we, in our present life, are only consciously....
I will have to finish later: the annunciator clicked. I looked up: O-90, of course. In half a minute she'll be here, for our daily walk.
Dear O! It always seems to me that she looks exactly like her name: about ten centimeters shorter than the Maternal Norm, and therefore carved in the round, all of her, with that pink O, her mouth, open to meet every word I say. And also, that round, plump fold on her wrist, like a baby's.
When she came in, the flywheel of logic was still humming at full swing within me, and I began, by sheer force of inertia, to speak to her about the formula I had just established, which encompassed everything—dance, machines, and all of us.
"Marvelous, isn't it?" I asked.
"Yes, marvelous." O-90 smiled rosily at me. "It's spring."
Well, wouldn't you know: spring ... She talks about spring. Women ... I fell silent.
Downstairs, the avenue was full. In such weather, the afternoon personal hour is used for an additional walk. As always, the Music Plant played the "March of the One State" with all its trumpets. The numbers walked in even ranks, four abreast, ecstatically stepping in time to the music-hundreds, thousands of numbers, in pale blue unifs*, with golden badges on their breasts, bearing the State Number of each man and woman. And I—the four of us—but one of the innumerable waves in this mighty stream. On my left, O-90 (if this were being written by one of my hairy ancestors a thousand years ago, he probably would have described her by that funny word "mine"); on my right, two numbers I did not know, male and female.
* Derived apparently from the ancient "uniform."
Blessedly blue sky, tiny baby suns in every badge, faces unshadowed by the insanity of thoughts ... Rays. Do you understand that? Everything made of some single, radiant, smiling substance. And the brass rhythms: "Ta-ta-ta-tam! Ta- ta-ta-tam!" Like brass stairs gleaming in the sun, and every step taking you higher and higher, into the dizzying blue....
And again, as this morning at the dock, I saw everything as though for the first time in my life: the straight, immutable streets, the glittering glass of the pavements, the divine parallelepipeds of the transparent houses, the square harmony of the gray-blue ranks. And I felt: it was not the generations before me, but I—yes, I—who had conquered the old God and the old life. It was I who had created all this. And I was like a tower, I dared not move an elbow lest walls, cupolas, machines tumble in fragments about me.
Then—a leap across the centuries, from + to -. I remembered (evidently an association by contrast) —I suddenly remembered a picture I had seen in a museum: one of their avenues, out of the twentieth century, dazzlingly motley, a teeming crush of people, wheels, animals, posters, trees, colors, birds. . . . And they say this had really existed—could exist. It seemed so incredible, so preposterous that I could not contain myself and burst out laughing.
And immediately, there was an echo—laughter— on my right. I turned: a flash of white—extraordinarily white and sharp teeth, an unfamiliar female face.
"Forgive me," she said, "but you looked at everything around you with such an inspired air, like some mythical god on the seventh day of creation. It seems to me you are sure that even I was created by you, and by no one else. I am very flattered. . . ."
All this—without a smile; I would even say, with a certain deference (perhaps she knew that I am the Builder of the Integral). But in the eyes, or in the eyebrows—I could not tell—there was a certain strange, irritating X, which I could not capture, could not define in figures.
For some odd reason, I felt embarrassed and tried, in a rather stumbling manner, to explain my laughter to her logically. It was entirely clear, I said, that this contrast, this impassable abyss between the present and the past...
"But why impassable?" (What white teeth!) "A bridge can be thrown across an abyss. Just think: drums, battalions, ranks— all this has also existed in the past; and, consequently ..."
"But of course!" I cried. (What an astonishing coincidence of ideas: she spoke almost my own words, the words I had written down before our walk.) "You understand, even ideas. And this is because nobody is 'one,' but 'one of.' We are so alike..."
She: "Are you sure?"
I saw her eyebrows raised to her temples at a sharp angle, like the pointed horns of an X, and again I was confused. I glanced right, left, and ...
On my right—she, slender, sharp, stubbornly pliant, like a whip, I-330 (I could see her number now); on my left—O, altogether different, all curves, with that childish fold on her wrist; and at the other end of our row, a male number I did not know—strange, doubly bent somehow, like the letter S. All of us so different...
That one on the right, I-330, seemed to have intercepted my flustered glance, and with a sigh she said, "Yes. . . . Alas!"
Actually, this "alas" was entirely appropriate. But again there was that something in her face, or in her voice. ,. . And with a sharpness unusual for me, I said, "No reason for 'Alas.' Science progresses, and it is obvious that, if not now, then in fifty or a hundred years ..."
"Even everyone's noses ..."
"Yes," I almost shouted, "noses. If there is any ground for envy, no matter what it is ... If I have a button-nose and another ..."
"Oh, your nose is 'classical,' as they used to say in olden times. But your hands ... No, let us see, let us see your hands!"
I detest to have anyone look at my hands: all hairy, shaggy—a stupid atavism. I held out my hand and said, as indifferently as I could, "An ape's hands."
She glanced at my hands, then at my face. "A most interesting conjunction." She weighed me with her eyes as on a scale, and the horns flicked again at the corners of her eyebrows.
"He is registered with me." O-90's lips opened rosily, with eager joy. I wished she had kept silent—this was altogether out of place. Generally, this dear O . . . how shall I put it ... her tongue is wrongly timed; the speed of the tongue should always be some seconds behind the speed of thought, but certainly not the other way around.
At the end of the avenue, the bell on the Accumulator Tower was loudly striking seventeen. The personal hour was over. I- 330 was leaving with the S-shaped male number. His face somehow inspired respect, and now it seemed familiar. I must have met him somewhere, but where?
In parting, I-330 said with another of her X-smiles, "Come to auditorium 112 the day after tomorrow."
I shrugged. "If I am assigned to that auditorium ..."
And she, with an odd certainty, "You will be."
The woman affected me as unpleasantly as an irresolvable irrational member that has somehow slipped into an equation. And I was glad to remain for at least a few moments alone with dear O.
Hand in hand, we crossed four lines of avenues. At the corner she had to turn right, and I, left.
"I'd like so much to come to you today and let down the blinds. Today, right now . . ." O timidly raised her round, blue-crystal eyes to me.
How funny she is. What could I say to her? She had come to me only the day before, and she knew as well as I did that our next sexual day was the day after tomorrow. It was simply a case of her usual "words ahead of thought"—like the occasional (and sometimes damaging) premature supply of a spark to a motor.
Before we parted, I kissed her lovely blue eyes, unshadowed by a single cloud, two -- no, let me be precise — three times.

Third Entry

TOPICS: Coat Wall Tables
I have just looked over what I had written yesterday, and I see that I did not express myself clearly enough. Of course, it is all entirely clear to any of us. But perhaps you, the unknown readers to whom the Integral will bring my notes, have reached only that page in the great book of civilization that our ancestors read some nine hundred years ago. Perhaps you do not know even about such elementary things as the Table of Hours, the Personal Hour, the Maternity Norm, the Green Wall, and the Benefactor. It seems to me ridiculous yet very difficult to speak about all this. It is as if a writer of, say, the twentieth century had to explain in his novel the meaning of "coat," or "apartment," or "wife." Yet, if his novel were to be translated for savages, how could he avoid explaining what a "coat" meant?
I am certain that a savage would look at the "coat" and wonder, "What is it for? It's only a hindrance." It seems to me that your response may be exactly the same when I tell you that none of us has been beyond the Green Wall since the Two Hundred Years' War.
But, my dear readers, a man must think, at least a little. It helps. After all, it is clear that the entire history of mankind, insofar as we know it, is the history of transition from nomadic to increasingly settled forms of existence. And does it not follow that the most settled form (ours) is at the same time the most perfect (ours) ? People rushed about from one end of the earth to the other only in prehistoric times, when there were nations, wars, commerce, discoveries of all sorts of Americas. But who needs that now? What for?
I admit, the habit of such settled existence was not achieved easily, or all at once. During the Two Hundred Years' War, when all the roads fell into ruin and were overgrown with grass, it must at first have seemed extremely inconvenient to live in cities cut off from one another by green jungles. But what of it? After man's tail dropped off, it must have been quite difficult for him at first to learn to drive off flies without its aid. In the beginning he undoubtedly missed his tail. But now—can you imagine yourself with a tail? Or can you imagine yourself in the street naked, without a coat? (For you may still be trotting about in "coats.") And so it is with me: I cannot imagine a city that is not dad in a Green Wall; I cannot imagine a life that is not regulated by the figures of our Table.
The Table ... At this very moment, from the wall in my room, its purple figures on a field of gold stare tenderly and sternly into my eyes. Involuntarily, my mind turns to what the ancients called an "icon," and I long to compose poems or prayers (which are the same thing). Oh, why am I not a poet, to render fitting praise to the Table, the heart and pulse of the One State!
As schoolchildren we all read (perhaps you have, too) that greatest literary monument to have come down to us from ancient days—"The Railway Guide." But set it side by side with our Table, and it will be as graphite next to a diamond: both consist of the same element—carbon—yet how eternal, how transparent is the diamond, how it gleams! Whose breath will fail to quicken as he rushes clattering along the pages of "The Railway Guide"? But our Table of Hours! Why, it transforms each one of us into a figure of steel, a six-wheeled hero of a mighty epic poem. Every morning, with six-wheeled precision, at the same hour and the same moment, we— millions of us—get up as one. At the same hour, in million- headed unison, we start work; and in million-headed unison we end it And, fused into a single million-handed body, at the same second, designated by the Table, we lift our spoons to our mouths. At the same second, we come out for our walk, go to the auditorium, go to the hall for Taylor exercises, fall asleep.... I shall be entirely frank: even we have not yet found an absolute, precise solution to the problem of happiness. Twice a day, from sixteen to seventeen, and from twenty-one to twenty-two, the single mighty organism breaks up into separate cells; these are the Personal Hours designated by the Table. In these hours you will see modestly lowered shades in the rooms of some; others will walk with measured tread along the avenue, as though climbing the brass stairs of the March; still others, like myself now, are at their desks. But I am confident—and you may call me an idealist and dreamer—I am confident that sooner or later we shall fit these Personal Hours as well into the general formula. Some day these 86,400 seconds will also be entered in the Table of Hours.
I have read and heard many incredible things about those times when people still lived in a free, i.e., unorganized, savage condition. But most incredible of all, it seems to me, is that the state authority of that time—no matter how rudimentary —could allow men to live without anything like our Table, without obligatory walks, without exact regulation of mealtimes, getting up and going to bed whenever they felt like it Some historians even say that in those times the street lights burned all night, and people walked and drove around in the streets at all hours of the night.
Try as I may, I cannot understand it. After all, no matter how limited their intelligence, they should have understood that such a way of life was truly mass murder—even if slow murder. The state (humaneness) forbade the killing of a single individual, but not the partial killing of millions day by day. To kill one individual, that is, to diminish the total sum of human lives by fifty years, was criminal. But to diminish the sum of human lives by fifty million years was not considered criminal. Isn't that absurd? Today, any ten-year-old will solve this mathematical-moral problem in half a minute. They, with all their Kants taken together, could not solve it (because it never occurred to any of the Kants to build a system of scientific ethics, i.e., ethics based on subtraction, addition, division, and multiplication).
And wasn't it absurd that the state (it dared to call itself a state!) could leave sexual life without any semblance of control? As often and as much as anyone might wish. . . . Totally unscientific, like animals. And blindly, like animals, they bore their young. Isn't it ridiculous: to know agriculture, poultry-breeding, fish-breeding (we have exact information that they knew all this), yet fail to go on to the ultimate step of this logical ladder-is
child-breeding; fail to establish such a thing as our Maternal and Paternal Norms.
It is so absurd, so unbelievable, that I am afraid, as I write this, that you, my unknown readers, will think me a malicious joker. I am afraid you may decide that I am merely trying to mock you, telling you utter nonsense with a straight face.
But, to begin with, I am incapable of jokes, for every joke contains a lie as an implicit function. Secondly, our One State Science asserts that this was how the ancients lived, and our State Science never errs. Besides, where would state logic have come from at a time when men were living in the condition of freedom—the condition of animals, apes, the herd? What could be expected of them, when even in our time the wild, apelike echo still occasionally rises from somewhere below, from some shaggy depth?
Fortunately, only on rare occasions. Fortunately, they are only breakdowns of minor parts which can easily be repaired without halting the eternal, grandiose movement of the entire Machine. And to expel the warped bolt, we have the skilled, heavy hand of the Benefactor and the experienced eyes of the Guardians.
And, by the way, I've just remembered. That number I saw yesterday, bent like an S—I think I've seen him coming out of the Office of the Guardians. Now I understand that instinctive feeling of respect I had for him, and the sense of awkwardness when the strange I-330 spoke before him-----1 must confess that this I-330...
The bell for bedtime: it is past twenty-two. Until tomorrow. 14

Fourth Entry

A Savage with a Barometer Epilepsy
Until now, everything in life was clear to me (no wonder I seem to have a predilection for the very word "clear"). Yet today ... I cannot understand it.
First: I was, indeed, assigned to auditorium 112, as she had told me. Although the probability was
1500 3
10,000,000 20,000
(1500 being the number of auditoriums; 10,000,000, the number of numbers).
And, second . . . But let me tell it in order, as it happened.
The auditorium—an enormous, sun-drenched hemisphere of massive glass. Circular rows of nobly spherical, smooth- shaven heads. With a slightly palpitating heart I looked around me. I think I was searching for the sight of a rosy crescent— O's sweet lips—over the blue waves of unifs. A flash of someone's extraordinarily white, sharp teeth, like ... No, but it wasn't that. O was to come to me at twenty-one that evening. It was entirely natural for me to wish to see her there.
The bell rang. We stood up and sang the Hymn of the One State. And then, from the stage, the voice of the phono- lecturer, glittering with its golden loud-speakers and wit.
"Respected numbers! Our archeologists have recently dug up a certain twentieth-century book in which the ironic author tells the story of a savage and a barometer. The savage noticed that every time the barometer indicated 'rain' it actually rained. And since he wanted it to rain, he picked out exactly enough mercury from the column to leave it at 'rain.' " (On the screen—a savage, dressed in feathers, picking out the mercury. Laughter.) "You are laughing. But does it not seem to you that the European of that period was even more ridiculous? Like the savage, the European wanted 'rain'—rain with a capital letter, algebraic rain. But all he did was stand before the barometer like a limp wet hen. The savage, at least, had more courage and energy and logic, if only primitive logic He had been able to discover that there was a connection between effect and cause. Picking out the mercury, he was able to take the first step on that great road along which . . ."
At this point (I repeat, I write these notes without concealing anything)—at this point I became as though impermeable to the vitalizing stream that flowed from the loud-speakers. I was suddenly overcome by the feeling that I had come there for nothing (why "for nothing," and how could I not have come, since I had been assigned there?). Everything seemed empty to me, nothing but mere husks. And when, by dint of a considerable effort, I managed to switch on my attention again, the phono-lecturer had already gone on to his main topic: our music, mathematical composition. (The mathematician as the cause, music as the effect.) He was describing the recently devised musicometer.
"Simply by turning this handle, any of you can produce up to three sonatas an hour. Yet think how much effort this had cost your forebears! They were able to create only by whipping themselves up to fits of 'inspiration'—an unknown form of epilepsy. And here you have a most amusing illustration of what they produced: Scriabin, the twentieth century. They called this black box" (a curtain parted on the stage, revealing their most ancient instrument) "a 'grand,' a 'royal' instrument, which only shows once more to what extent their entire music ..."
And then I lost the thread again, perhaps because . . . Yes, I will be frank, because she, I-330, came out to the "royal" box. I suppose I was simply startled by her sudden appearance on the stage.
She wore the fantastic costume of the ancient epoch: a closely fitting black dress, which sharply emphasized the whiteness of her bare shoulders and breast, with that warm shadow, stirring with her breath, between . . . and the dazzling, almost angry teeth....
A smile—a bite—to us, below. Then she sat down and began to play. Something savage, spasmodic, variegated, like their whole life at that time—not a trace of rational mechanical method. And, of course, all those around me were right, they all laughed.
Except for a few . . . but why was it that I, too... I?
Yes, epilepsy, a sickness of the spirit, pain . . . Slow, sweet pain—a bite—and you want it still deeper, still more painful. Then, slowly, the sun. Not ours, not that bluish, crystal, even glow through glass bricks, no—a wild, rushing, scorching sun—and off with all your clothing, tear everything to shreds.
The number next to me glanced to the left, at me, and snorted. Somehow, a vivid memory remains: a tiny bubble of saliva blew out on his lips and burst. The bubble sobered me. I was myself again.
Like all the others, I now heard only senseless, hurried clattering. I laughed. There was a feeling of relief; everything was simple. The clever phono-lecturer had given us too vivid a picture of that primitive age. That was all.
With what enjoyment I listened afterward to our present music! (It was demonstrated at the end, for contrast.) The crystalline chromatic measures of converging and diverging infinite series and the synthesizing chords of Taylor and McLauren formulas; the full-toned, square, heavy tempos of "Pythagoras' Trousers"; the sad melodies of attenuating vibrations; vivid beats alternating with Frauenhofer lines of pauses—like the spectroscopic analysis of planets. . . . What grandeur! What imperishable logic! And how pathetic the capricious music of the ancients, governed by nothing but wild fantasies. . ..
As usual, we walked out through the wide doors of the auditorium in orderly ranks, four abreast. The familiar, doubly bent figure flashed past; I bowed respectfully.
O was to come in an hour. I felt pleasantly and beneficially excited. At home I stepped hurriedly into the office, handed in my pink coupon, and received the certificate permitting me to lower the shades. This right is granted only on sexual days. At all other times we live behind our transparent walls that seem woven of gleaming air—we are always visible, always washed in light We have nothing to conceal from one another. Besides, this makes much easier the difficult and noble task of the Guardians. For who knows what might happen otherwise? Perhaps it was precisely those strange, opaque dwellings of the ancients that gave rise to their paltry cage psychology. "My (sic!) home is my castle." What an idea!
At twenty-two I lowered the shades, and at the same moment O entered, slightly out of breath. She held up to me her pink lips and her pink coupon. I tore off the stub—and could not tear myself away from her pink mouth until the very last second—twenty-two-fifteen.
Afterward I showed her my "notes" and spoke (I think I spoke very well) about the beauty of the square, the cube, the straight line. She listened with such enchanting pink attention, and suddenly a tear dropped from the blue eyes, then a second, a third, right on the open page (page 7). The ink ran. Now I shall have to copy the page.
"Darling D, if only you—if..."
"If" what? If ... Her old song again about a child? Or, perhaps, something new—about... about the other one? But this would ... No, really, it would be too absurd.

Fifth Entry

The Rulers of the World
A Pleasantly Useful Function
Again it's all wrong. Again I speak to you, my unknown reader, as though you ... As though, let us say, you were my old friend R-13, the poet, the one with the Negroid lips—everybody knows him. But you are—on the moon, on Venus, Mars, Mercury? Who knows where you are, or who you are.
Now, think of a square, a living, beautiful square. And imagine that it must tell you about itself, about its life. You understand, a square would scarcely ever think of telling you that all its four angles are equal: this has become so natural, so ordinary to it that it's simply no longer consciously aware of it. And so with me: I find myself continually in this square's position. Take the pink coupons, for example, and all the rest that goes with them. To me, this is as natural as the equality of its four angles is to the square, but to you it may be more of a mystery than Newton's binomial theorem.
Well. One of the ancient sages said a clever thing— accidentally, of course—"Love and Hunger rule the world." Ergo: to conquer the world, man must conquer its rulers. Our forebears succeeded, at heavy cost, in conquering Hunger; I am speaking of the Great Two Hundred Years' War—the war between the city and the village. The primitive peasants, prompted perhaps by religious prejudice, stubbornly clung to their "bread." * But in the year 85 before the founding of the One State, our present food, a petroleum product, was developed. True, only 0.2 of the earth's population survived the war. But, cleansed of its millennial filth, how radiant the face of the earth has become! And those two tenths survived to taste the heights of bliss in the shining palace of the One State.
* This word has survived only as a poetic metaphor; the chemical composition of this substance is unknown to us.
Is it not clear, however, that bliss and envy are the numerator and denominator of the fraction called happiness? And what sense would there be in the countless sacrifices of the Two Hundred Years' War, if reasons for envy still remained in our life? Yet they did remain, for there were still "button" noses and "classical" ones (our conversation during the walk); there were still some whose love was sought by many, and those whose love was sought by none.
Naturally, having conquered Hunger (algebraically, by the sum total of external welfare), the One State launched its attack against the other ruler of the world—Love. And finally this elemental force was also subjugated, i.e., organized and reduced to mathematical order. About three hundred years ago, our historic Lex Sexualis was proclaimed: "Each number has a right to any other number, as to a sexual commodity."
Since then it has been only a matter of technology. You are carefully examined in the laboratories of the Sexual Department; the exact content of sexual hormones in your blood is determined, and you are provided with an appropriate Table of sexual days. After that, you declare that on your sexual days you wish to use number so-and-so, and you receive your book of coupons (pink). And that is all.
Clearly, this leaves no possible reasons for envy; the denominator of the happiness fraction is reduced to zero, and the fraction is transformed into a magnificent infinity. And so what to the ancients was the source of innumerable stupid tragedies has been reduced to a harmonious, pleasant, and useful function of the organism, a function like sleep, physical labor, the consumption of food, defecation, and so on. Hence you see how the great power of logic purifies everything it touches. Oh, if only you, my dear readers, would come to know this divine power, if you, too, would learn to follow it to the end!

How strange ... I have written today about the loftiest peaks of human history; I have breathed all this time the purest mountain air of thought Yet within me everything is somehow cloudly, cobwebby, shadowed by the cross of a strange, fourpawed X. Or is it my own shaggy paws? And all because they have been so long before my eyes? I dislike to talk about them, and I dislike them: they are a relic of a savage epoch. Can it be that somewhere within me there is really....
I wanted to cross out all this, because it is outside the outlined topics for this entry. Then I decided I would leave it. Let my notes, like the most sensitive seismograph, record the curve of even the most insignificant vibrations of my brain: for it is precisely such vibrations that are sometimes the forewarning of...
But this is entirely absurd. This really should be stricken out: we have channeled all elemental forces —there can be no catastrophes.
And now all is entirely clear to me. The odd feeling within me is simply the result of that same square position I have described before. And the troubling X is not within me (it cannot be); it is simply my fear that some X may remain in you, my unknown readers. But I am confident you will not judge me too severely. I am confident you will understand that it is far more difficult for me to write than it has been for any other author in the history of mankind. Some wrote for their contemporaries; others for their descendants. But no one has ever written for ancestors, or for beings similar to his primitive, remote ancestors.

Sixth Entry

An Incident
The Damned "It's Clear" Twenty-four Hours

I repeat: I have made it my duty to write without concealing anything. Therefore, sad as it is, I must note here that even among us the process of the hardening, the crystallization of life has evidently not yet been completed; there are still some steps to be ascended before we reach the ideal. The ideal (clearly) is the condition where nothing happens any more. But now . . . Well, today's One State Gazette announces that the day after tomorrow there will be a celebration of Justice at the Plaza of the Cube. This means that once again some number has disturbed the operation of the great State Machine; again something has happened that was unforeseen, unforecalculated.
Besides, something has happened to me as well. True, this was during the Personal Hour, that is, at a time especially set aside for unforeseen circumstances. Nevertheless . . .
At about the hour of sixteen (or, to be exact, ten to sixteen) I was at home. Suddenly the telephone rang. A female voice: "D-503?"
"Are you free?"
"This is 1, I-330.1 shall call for you in a moment —we'll go to the Ancient House. Agreed?"
I-330 ... She irritates and repels me, she almost frightens me. But this is exactly why I said, "Yes."
Five minutes later we were already in the aero. The blue majolica of the Maytime sky; the light sun in its own golden aero buzzing after us, neither falling behind nor overtaking us. And ahead of us— a cloud, white as a cataract, preposterous and puffed out like the cheeks of an ancient cupid, and somehow disturbing. Our front window is up. Wind, drying the lips. Involuntarily, you lick them all the time, and all the time you think of lips.
Then, in the distance, blurred green spots—out there, behind the Wall. A slight, quick sinking of the heart—down, down, down—as from a steep mountain, and we are at the Ancient House.
The whole strange, fragile, blind structure is completely enclosed in a glass shell. Otherwise, of course, it would have fallen apart a long time ago. At the glass door, an old woman, all wrinkled, especially her mouth—nothing but folds and pleats, the lips sunk inward, as if the mouth had grown together somehow. It seemed incredible that she would still be able to speak. And yet, she spoke.
"Well, darlings, so you've come to see my little house?" And the wrinkles beamed (they must have arranged themselves radially, creating the impression of "beaming").
"Yes, Grandmother, I felt like seeing it again," said I-330.
The wrinkles beamed. "What sunshine, eh? Well, well, now? You little pixy! I know, I know! All right, go in by yourselves, I'll stay here, in the sun..."
Hm .. . My companion must be a frequent guest here. I had a strong desire to shake something off, something annoying: probably the same persistent visual image—the cloud on the smooth blue majolica.
As we ascended the broad, dark staircase, I-330 said, "I love her, that old woman."
"I don't know. Perhaps for her mouth. Or perhaps for no reason. Just like that."
I shrugged. She went on, smiling faintly, or perhaps not smiling at all, "I feel terribly guilty. Obviously, there should be no love 'just like that,' but only 'love because.' All elemental phenomena should . . ."
"It's clear ..." I began, but immediately caught myself at the word and cast a stealthy glance at I-330: had she noticed it or not?
She was looking down somewhere; her eyes were lowered, like shades.
I thought of the evening hour, at about twenty-two. You walk along the avenue and there, among the bright, transparent cells—the dark ones, with lowered shades. And behind the shades . . . What was behind the shades within her? Why had she called me today, and what was all this for?
I opened a heavy, creaking, opaque door, and we stepped into a gloomy, disorderly place (they called it an "apartment"). The same strange "royal" musical instrument—and again the wild, disorganized, mad music, like the other time—a jumble of colors and forms. A white flat area above; dark blue walls; red, green, and orange bindings of ancient books; yellow bronze—chandeliers, a statue of Buddha; furniture built along lines convulsed in epilepsy, incapable of being fitted into an equation.
I could barely endure all that chaos. But my companion evidently had a stronger organism.
"This is my favorite ..." and suddenly she seemed to catch herself. A bite-smile, white sharp teeth. "I mean, to be exact, the most absurd of all these 'apartments.' "
"Or, to be even more exact," I corrected her, "their states. Thousands of microscopic, eternally warring states, as ruthless as ..."
"Of course, that's clear ..." she said, apparently with utmost seriousness.
We crossed a room with small children's beds (the children at that time were also private property) . Then more rooms, glimmering mirrors, somber wardrobes, intolerably gaudy sofas, a huge "fireplace," a large mahogany bed. Our modern- beautiful, transparent, eternal—glass was there only in the pathetic, fragile little window squares.
"And then, imagine! Here they all loved 'just like that,' burning, suffering. ..." (Again the dropped shades of the eyes.) "What stupid, reckless waste of human energy—don't you think?" She seemed to speak somehow out of myself; she spoke my thoughts. But in her smile there was that constant, irritating X. Behind the shades, something was going on within her—I don't know what— that made me lose my patience. I wanted to argue with her, to shout at her (yes, shout), but I had to agree—it was not possible to disagree.
She stopped before a mirror. At that moment I saw only her eyes. I thought: A human being is made as absurdly as these preposterous "apartments"; human heads are opaque, with only tiny windows in them—the eyes. As though guessing, she turned. "Well, here are my eyes. Well?" (Silently, of course.)
Before me, two eerily dark windows, and within, such a mysterious, alien life. I saw only flame-some fireplace of her own was blazing there—and shapes resembling ...
This, of course was natural: I saw myself reflected in her eyes. But what I was feeling was unnatural and unlike me (it must have been the opressive effect of the surroundings). I felt definitely frightened. I felt trapped, imprisoned in that primitive cage, caught by the savage whirlwind of the ancient life.
"You know what," said 1-380. "Step out for a moment to the next room." Her voice came from there, from within, from behind the dark windows of her eyes, where the fireplace was blazing.
I went out and sat down. From a shelf on the wall, the snubnosed, asymmetrical physiognomy of some ancient poet (Pushkin, I think) smiled faintly right into my face. Why was I sitting there, meekly enduring that smile? Why all of this? Why was I there—why these ridiculous feelings? That irritating, repellent woman, her strange game ...
A closet door was shut behind the wall, the rustle of silk. I barely restrained myself from going in and ... I don't remember exactly—I must have wanted to say very sharp words to her.
But she had already come out She wore a short, old, vivid yellow dress, a black hat, black stockings. The dress was of light silk. I could see the stockings, very long, much higher than the knees. And the bare throat, and the shadow between ...
"Look, you are clearly trying to be original, but don't you ..."
"Clearly," she interrupted me, "to be original is to be in some way distinct from others. Hence, to be original is to violate equality. And that which in the language of the ancients was called 'being banal' is with us merely the fulfillment of our duty. Because ..."
"Yes, yes! Precisely." I could not restrain myself. "And there is no reason for you to ... to ..."
She went over to the statue of the snub-nosed poet and, drawing down the blinds over the wild flame of her eyes, blaring within her, behind her windows, she said a very sensible thing (this time, it seems to me, entirely in earnest, perhaps to mollify me). "Don't you find it astonishing that once upon a time people tolerated such characters? And not only tolerated, but worshiped them? What a slavish spirit! Don't you think?"
"It's clear ... I mean ..." (That damned "It's clear" again!)
"Oh, yes, I understand. But actually, these poets were masters far more powerful than their crowned kings. Why weren't they isolated, exterminated? With us ..."
'Yes, with us ..." I began, and suddenly she burst out laughing. I could see that laughter with my eyes: the resonant sharp curve of it, as pliantly resistant as a whip.
I remember, I trembled all over. Just to seize her, and ... I cannot recall what I wanted to do. But I had to do something, anything. Mechanically I opened my golden badge, glanced at the watch. Ten to seventeen.
"Don't you think it's time?" I said as politely as I could. "And if I asked you to remain here with me?"
"Look, do you ... do you know what you are saying? In ten minutes I must be in the auditorium. . . ."

"... and all numbers must attend the prescribed courses in art and sciences," she said in my voice. Then she raised the blinds, looked up; the fireplace blazed through the dark windows. "I know a doctor at the Medical Office, he is registered with me. If I ask him, he will give you a certificate that you were sick. Well?"
Now I understood. At last, I understood where that whole game of hers was leading.
"So that's it! And do you know that, like any honest number, I must, in fact, immediately go to the Office of the Guardians and ..."
"And not 'in fact'?"—sharp smile-bite. "I am terribly curious— will you go to the Office, or won't you?"
"Are you staying?" I put my hand on the doorknob. It was brass, and I heard my voice—it was also brass.
"One moment... . May I?"
She went to the telephone, asked for some number—I was too upset to remember it—and cried out, "I shall wait for you in the Ancient House. Yes, yes, alone...."
I turned the cold brass knob.
'You will permit me to take the aero?" "Yes, certainly! Of course. ..."
Outside, in the sunshine, at the entrance, the old woman was dozing like a vegetable. Again it was astonishing that her closegrown mouth opened and she spoke.
"And your ... did she remain there by herself?"
"By herself."
The old woman's mouth grew together again. She shook her head. Evidently, even her failing brain understood the full absurdity and danger of the woman's conduct
Exactly at seventeen I was at the lecture. And it was only here that I suddenly realized I had said an untruth to the old woman: I-330 was not there by herself now. Perhaps it was this—that I had unwittingly lied to the old woman—that tormented me and interfered with my listening. Yes, she was not by herself: that was the trouble.
After half past twenty-one I had a free hour. I could go to the Office of the Guardians right there and then and turn in my report. But I felt extremely tired after that stupid incident And then— the legal time limit for reporting was two days. I would do it tomorrow; I still had twenty-four hours.

Seventh Entry

An Eyelash
Henbane and Lilies of the Valley
Night. Green, orange, blue. Red royal instrument. Orange- yellow dress. The bronze Buddha. Suddenly he raises his heavy bronze eyelids, and sap begins to flow from them, from Buddha. And sap from the yellow dress, and drops of sap trickling down the mirror, and from the large bed, and the children's beds, and now I myself, flowing with sap —and some strange, sweet, mortal terror....
I woke: soft, bluish light, glimmer of glass walls, glass chairs and table. This calmed me; my heart stopped hammering. Sap, Buddha ... what nonsense! Clearly I must be ill. I have never dreamed before. They say that with the ancients dreaming was a perfectly ordinary, normal occurrence. But of course, their whole life was a dreadful whirling carousel— green, orange, Buddhas, sap. We, however, know that dreams are a serious psychic disease. And I know that until this moment my brain has been a chronometrically exact gleaming mechanism without a single speck of dust. But now . . . Yes, precisely: I feel some alien body in my brain, like the finest eyelash in the eye. You do not feel your body, but that eye with the lash in it—you can't forget it for a second. . . .
The brisk crystal bell over my head: seven o'clock, time to get up. On the right and the left, through the glass walls, I see myself, my room, my clothes, my movements—repeated a thousand times over. This is bracing: you feel yourself a part of a great, powerful, single entity. And the precise beauty of it—not a single superfluous gesture, curve, or turn.
Yes, this Taylor was unquestionably the greatest genius of the ancients. True, his thought did not reach far enough to extend his method to all of life, to every step, to the twenty-four hours of every day. He was unable to integrate his system from one hour to twenty-four. Still, how could they write whole libraries of books about some Kant, yet scarcely notice Taylor, that prophet who was able to see ten centuries ahead?
Breakfast is over. The Hymn of the One State is sung in unison. In perfect rhythm, by fours, we walk to the elevators. The faint hum of motors, and quickly—down, down, down, with a slight sinking of the heart...
Then suddenly again that stupid dream—or some implicit function of the dream. Oh, yes, the other day—the descent in the aero. However, all that is over. Period. And it is good that I was so decisive and sharp with her.
In the car of the underground I sped to the place where the graceful body of the Integral, still motionless, not yet animated by fire, gleamed in the sun. Shutting my eyes, I dreamed in formulas. Once more I calculated in my mind the initial velocity needed to tear the Integral away from the earth. Each fraction of a second the mass of the Integral would change (expenditure of the explosive fuel). The equation was very complex, with transcendental values.
As through a dream—in that firm world of numbers—someone sat down, next to me, jostled me slightly, said, "Sorry."
I opened my eyes a little. At first glance (association with the Integral), something rushing into space: a head—rushing because at either side of it stood out pink wing-ears. Then the curve at the heavy back of the head, the stooped shoulders— double-curved—the letter S ...And through the glass walls of my algebraic world, again that eyelash—something unpleasant that I must do today.
"Oh, no, it's nothing. Certainly." I smiled at my neighbor, bowing to him. The number S-4711 glinted from his badge. So this was why I had associated him from the very first with the letter S: a visual impression, unrecorded by the conscious mind. His eyes glinted—two sharp little drills, revolving rapidly, boring deeper and deeper—in a moment they would reach the very bottom and see what I would not... even to myself...
That troubling eyelash suddenly became entirely clear to me. He was one of them, one of the Guardians, and it was simplest to tell him everything at once, without delay.
"You know, I was at the Ancient House yesterday ..." My voice was strange, somehow flattened out I tried to clear my throat.
"Why, that's excellent. It gives material for very instructive conclusions."
"But, you see, I was not alone, I accompanied number I-330, and ..."
'I-330? I am delighted for you. A very interesting, talented woman. She has many admirers."
But then, perhaps, he too? That time during the walk ... And he might even be registered for her?
No, it was impossible, unthinkable to talk to him about it; that was clear.
"Oh, yes, yes! Of course, of course! Very." I smiled more and more broadly and foolishly, and I felt: This smile makes me look naked, stupid.
The little gimlets had reached the very bottom, then, whirling rapidly, slipped back into his eyes. With a double-edged smile, S nodded to me and slid away toward the exit.
I hid behind my newspaper—it seemed to me that everyone was staring at me—and instantly forgot about the eyelash, the gimlets, everything. The news I read was so upsetting that it drove all else out of my mind. There was but one short line: "According to reliable sources, new traces have been discovered of the elusive organization which aims at liberation from the beneficent yoke of the State."
"Liberation?" Amazing, the extent to which criminal instincts persist in human nature. I use the word "criminal" deliberately. Freedom and crime are linked as indivisibly as ... well, as the motion of the aero and its speed: when its speed equals zero, it does not move; when man's freedom equals zero, he commits no crimes. That is clear. The only means of ridding man of crime is ridding him of freedom. And now, just as we have gotten rid of it (on the cosmic scale, centuries are, of course, no more than "just"), some wretched halfwits ...
No, I cannot understand why I did not go to the Office of the Guardians yesterday, immediately. Today, after sixteen o'clock, I shall go without fail.
At sixteen-ten I came out, and immediately saw O on the corner—all pink with pleasure at the meeting. "She, now, has a simple, round brain.
How fortunate: she will understand and support me... But no, I needed no support, I had made a firm decision...
The March rang out harmoniously from the trumpets of the Music Plant—the same daily March. What ineffable delight in this daily repetition, its constancy, its mirror clarity!
She seized my hand. "Let's walk." The round blue eyes wide open to me—blue windows—and I could step inside without stumbling against anything; nothing there—that is, nothing extraneous, unnecessary.
"No, no walk today. I must..." I told her where I had to go. To my astonishment, the rosy circle of her lips compressed itself into a crescent, its horns down, as if she had tasted something sour. I exploded.
"You female numbers seem to be incurably riddled with prejudices. You are totally incapable of thinking abstractly. You will pardon me, but it is plain stupidity." "You are going to the spies-----Ugh! And I have brought you a spray of lilies of the valley from the Botanical Museum. . . ."
"Why this 'and I'—why the 'and'? Just like a woman." Angrily (I confess) I snatched her lilies of the valley. "All right, here they are, your lilies of the valley! Well? Smell them—it is pleasant, yes? Then why can't you follow just this much logic? Lilies of the valley smell good. Very well. But you cannot speak of smell itself, of the concept 'smell' as either good or bad. You cannot, can you? There is the fragrance of lilies of the valley—and there is the vile stench of henbane: both are smells. There were spies in the ancient state—and there are spies in ours ... yes, spies. I am not afraid of words. But it is clear that those spies were henbane, and ours are lilies of the valley. Yes, lilies of the valley!"
The pink crescent trembled. I realize now that it only seemed to me—but at that moment I was sure she would burst out laughing. And I shouted still more loudly, "Yes, lilies of the valley. And there is nothing funny about it, nothing at all."
The smooth round spheres of heads floated by and turned to look. O took me gently by the arm. "You are so strange today.... You are not ill?"
The dream—yellow—Buddha ... It instantly became clear to me that I must go to the Medical Office.
"You are right, I'm ill," I cried happily (an incomprehensible contradiction—there was nothing to be happy about).
"Then you must see a doctor at once. You understand yourself—it is your duty to be well. It would be ridiculous for me to try to prove it to you."
"My dear O, of course you are right. Absolutely right!"
I did not go to the Office of the Guardians. It could not be helped, I had to go to the Medical Office; they kept me there until seventeen.
And in the evening (it was all the same now—in the evening the Office of the Guardians was closed) O came to me. The shades were not lowered. We were solving problems from an ancient mathematics textbook: it is very calming and helps to clear the mind. O-90 sat over the exercise book, her head bent to her left shoulder,' her tongue diligently pushing out her left cheek. This was so childlike, so enchanting. And within me everything was pleasant, clear, and simple.
She left. I was alone. I took two deep breaths— this is very beneficial before bedtime. Then suddenly, an unscheduled smell, and again something disturbing ... Soon I found it: a spray of lilies of the valley tucked into my bed. Immediately, everything swirled up, rose from the bottom. No, she was simply tactless to leave it there. Very well, I did not go! But it was not my fault that I was sick.

Eighth Entry

TOPICS: Irrational Root Triangle
How long ago it was—during my school years— when I first encountered V- l. A vivid memory, as though cut out of time: the brightly lit spherical hall, hundreds of round boys' heads, and Plapa, our mathematics teacher. We nicknamed him Plapa. He was badly worn out, coming apart, and when the monitor plugged him in, the loudspeakers would always start with "Pla-pla-pla-tsh-sh sh," and only then go on to the day's lesson. One day Plapa told us about irrational numbers, and, I remember, I cried, banged my fists on the table, and screamed, "I don't want V"!! Take V-1 out of me!" This irrational number had grown into me like something foreign, alien, terrifying. It devoured me—it was impossible to conceive, to render harmless, because it was outside ratio.
And now again V-1. I've just glanced through my notes, and it is clear to me: I have been dodg-ing, lying to myself—merely to avoid seeing the V-1 - It's nonsense that I was sick, and all the rest of it. I could have gone there. A week ago, I am sure, I would have gone without a moment's hesitation. But now? Why?
Today, too. Exactly at sixteen-ten I stood before the sparkling glass wall. Above me, the golden, sunny, pure gleam of the letters on the sign over the Office. Inside, through the glass, I saw the long line of bluish unifs. Faces glowing like icon lamps in an ancient church: they had come to perform a great deed, to surrender upon the altar of the One State their loved ones, their friends, themselves. And I—I longed to join them, to be with them. And could not: my feet were welded deep into the glass slabs of the pavement, and I stood staring dully, incapable of moving from the spot.
"Ah, our mathematician! Dreaming?"
I started. Black eyes, lacquered with laughter; thick, Negroid lips. The poet R-13, my old friend— and with him, pink O.
I turned angrily. If they had not intruded, I think I finally would have torn the V-1 out of myself with the flesh, and entered the Office.
"Not dreaming. Admiring, if you wish!" I answered sharply.
"Certainly, certainly! By rights, my good friend, you should not be a mathematician; you ought to be a poet! Yes! Really, why not transfer to us poets, eh? How would you like that? I can arrange it in a moment, eh?"
R-13 speaks in a rush of words; they spurt out in a torrent and spray comes flying from his thick lips. Every "p" is a fountain; "poets"—a fountain.
"I have served and will continue to serve knowledge," I frowned. I neither like nor understand jokes, and R-13 has the bad habit of joking.
"Oh, knowledge! This knowledge of yours is only cowardice. Don't argue, it's true. You're simply trying to enclose infinity behind a wall, and you are terrified to glance outside the wall. Yes! Just try and take a look, and you will shut your eyes. Yes!"
"Walls are the foundation of all human ..." I began.
R spurted at me like a fountain. O laughed roundly, rosily. I waved them off—laugh if you please, it doesn't matter to me. I had other things to think about I had to do something to expunge, to drown out that damned V-1.
"Why not come up to my room," I suggested. "We can do some mathematical problems." I thought of that quiet hour last evening—perhaps it would be quiet today as well.
O glanced at R-13, then at me with clear, round eyes. Her cheeks flushed faintly with the delicate, exciting hue of our coupons.
"But today I ... Today I am assigned to him," she nodded at R, "and in the evening he is busy. ... So that..."
R's wet, lacquered lips mumbled good-humoredly "Oh, half an hour will be enough for us. Right, O? I don't care for your problems, let's go up to my place for a while."
I was afraid to remain alone with myself, or rather, with that new, foreign being who merely by some odd chance had my number—D-503. And I went with them to R's place. True, he is not precise, not rhythmical, he has a kind of inside-out, mocking logic; nevertheless, we are friends. Three years ago we had chosen together the charming, rosy O. This bound us even more firmly than our school years.
Then, up in R's room. Everything would seem to be exactly the same as mine: the Table, the glass chairs, the closet, the bed. But the moment R entered, he moved one chair, another—and all planes became displaced, everything slipped out of the established proportions, became non-Euclidean. R is the same as ever. In Taylor and in mathematics he was always at the bottom of the class.
We recalled old Plapa, the little notes of thanks we boys would paste all over his glass legs (we were very fond of him). We reminisced about our law instructor.* This instructor had an extraordinarily powerful voice; it was as though blasts of violent wind blew from the loud-speaker—and we children yelled the texts after him in deafening chorus. We also recalled how the unruly R-13 once stuffed his speaker with chewed-up paper, and every text came with a shot of a spitball. R was punished, of course; what he had done was bad, of course, but now we laughed heartily—our whole triangle—and I confess, I did too.
*Naturally, his subject was not "Religious Law," or "God's Law," as the ancients called it, but the law of the One State.
"What if he had been alive, like the ancient teachers, eh? Wouldn't that have been ..."—a spray of words from the thick lips.
Sunlight—through the ceiling, the walls; sun— from above, from the sides, reflected from below. O sat on R's lap, and tiny drops of sunlight gleamed in her blue eyes. I felt warmed, somehow, restored. The V-1 died down, did not stir. ...
"And how is your Integral? We shall soon be setting off to educate the inhabitants of other planets, eh? You'd better rush it, or else we poets will turn out so much material that even your Integral will not be able to lift it. Every day from eight to eleven ..." R shook his head, scratched it The back of his head is like a square little valise, attached from behind (I recalled the ancient painting, "In the Carriage").
"Are you writing for the Integral, too?" I was interested. "What about? Today, for example?"
"Today, about nothing. I was busy with something else ..." His 'b's spurted out at me.
R made a grimace. "What, what! Well, if you wish, a court sentence. I versified a sentence. An idiot, one of our poets, too. ... For two years he sat next to me, and everything seemed all right Then suddenly, how do you do! 'I am a genius,' he says, 'a genius, above the law.' And scribbled such a mess-----Eh! Better not speak about it..."

The thick lips hung loosely, the lacquer vanished from his eyes. R-13 jumped up, turned, and stared somewhere through the wall. I looked at his tightly locked little valise, thinking, What is he turning over there, in that little box of his?
A moment of awkward, asymmetrical silence. It was unclear to me what the trouble was, but something was wrong.
"Fortunately, the antediluvian ages of all those Shakespeares and Dostoyevskys, or whatever you call them, are gone," I said, deliberately loudly.
R turned his face to me. The words still rushed out of him like spray, but it seemed to me that the merry shine was no longer in his eyes.
'Yes, my dearest mathematician, fortunately, fortunately, fortunately! We are the happiest arithmetical mean. ... As you mathematicians say —integration from zero to infinity, from a cretin to Shakespeare ... yes!"
I do not know why—it seemed completely irrelevant—but I recalled the other one, her tone; the finest thread seemed to extend from her to R. (What was it?) Again the V-1 began to stir. I opened my badge—it was twenty-five minutes to seventeen. They had forty-five minutes left for their pink coupon.
"Well, I must go. ..." I kissed O, shook hands with R, and went out to the elevator.
In the street, when I had already crossed to the other side, I glanced back: in the bright, sun-permeated glass hulk of the building squares of bluish-gray, opaque drawn shades could be seen here and there—squares of rhythmic, Taylorized happiness. On the seventh floor I found R-13's square; he had already drawn the blind.
Dear O ... Dear R ... In him there is also (I don't know why "also," but let my hand write as it will)—in him there is also something not entirely clear to me. And yet, he, I, and O—we are a triangle, perhaps not equilateral, but a triangle nonetheless. To put it in the language of our ancestors (perhaps, my planetary readers, this language is more comprehensible to you), we are a family. And it is so good occasionally, if only briefly, to relax, to rest, to enclose yourself in a simple, strong triangle from all that...

Ninth Entry

Iambics and Trochees A Cast-Iron Hand
A bright, solemn day. On such days you forget your weaknesses, imprecisions, ailments, and everything is crystal, immutable, eternal—like our glass.
The Cube Plaza. Sixty-six great concentric circles of stands. Sixty-six rows of quiet luminous faces, eyes reflecting the glow of the sky, or perhaps the glow of the One State. Blood- red flowers—the women's lips. Tender garlands of childish faces in the front rows, near the center of action. Absorbed, stern, Gothic silence.
According to the descriptions that have come down to us, something similar was experienced by the ancients during their "religious services." But they worshiped their own irrational, unknown God; we serve our rational and precisely known one. Their God gave them nothing except eternal, tormenting searching; their God had not been able to think of anything more sensible than offering himself as sacrifice for some incomprehensible reason. We, on the other hand, offer a sacrifice to our God, the One State—a calm, reasoned, sensible sacrifice. Yes, this was our solemn liturgy to the One State, a remembrance of the awesome time of trial, of the Two Hundred Years' War, a grandiose celebration of the victory of all over one, of the sum over the individual.
The one. He stood on the steps of the sun-filled Cube. A white—no, not even white, already colorless—face: a glass face, glass lips. And only the eyes—black, greedy, engulfing holes. And the dread world from which he was but minutes away. The golden badge with his number had already been removed. His arms were bound with a purple ribbon—an ancient custom. (It evidently dates back to olden times, before such things were done in the name of the One State; in those days, the condemned understandably felt that they had the right to resist, and so their hands were usually bound in chains.)
And all the way above, upon the Cube, near the Machine—the motionless figure, as if cast in metal, of Him whom we call the Benefactor. His face could not be seen in detail from below; all you could tell was that it was defined in square, austere, majestic contours. But the hands ... It sometimes happens in photographs that the hands, placed in the foreground too near the camera, come out huge; they hold the eye and shut out all the rest So with these heavy hands, still calmly reposing on the knees. And it was clear—they were stone, and the knees were barely able to support their weight.
Then suddenly one of those huge hands slowly rose—a slow, cast-iron movement. And from the stands, obeying the raised hand, a number approached the Cube. He was one of the State Poets, whose happy lot it was to crown the celebration with his verse. Divine, brass iambics thundered over the stands—about the madman with glass eyes, who stood there on the steps, awaiting the logical results of his mad ravings.
A blazing fire. In the iambics buildings swayed, went up in jets of liquid gold, collapsed. Fresh green trees withered, shriveled, sap dripping out-nothing remaining but the black crosses of their skeletons. But now Prometheus (meaning us) appeared.
"He harnessed fire in the machine, in steel, And bound chaos in the chains of Law."
And everything was new, everything was steel—a steel sun, steel trees, steel men. But suddenly a madman "unchained the fire" and everything would perish again.... Unfortunately, I have a poor memory for verses, but I remember one thing: it would have been impossible to choose more beautiful, more instructive images.
Again the slow, heavy gesture, and a second poet appeared on the steps of the Cube. I even rose a little from my seat: it could not be! No, those were his thick lips, it was he.... Why hadn't he told me he was to have this high ... His lips trembled, they were gray. I understood: to appear before the Benefactor, before the entire host of Guardians ... Yet-to be so nervous ...
Sharp, quick trochees—like blows of an ax. About a heinous crime, about sacrilegious verses which dared to call the Benefactor... no, my hand refuses to repeat it.
R-13 sank into his seat, pale, looking at no one (I would not have expected him to be so shy). For the smallest fraction of a second I had a glimpse of someone's face—a dark, sharp, pointed triangle-flashing near him, then vanishing at once. My eyes, thousands of eyes, turned up to the Machine. The third castiron gesture of the nonhuman hand. And the transgressor, swayed by an unseen wind, walked slowly up one stair, another, and now—the last step in his life, and he is on his last bed, face to the sky, head thrown back.
The Benefactor, heavy, stony as fate, walked around the Machine, placed His huge hand on the lever. ... Not a sound, not a breath—all eyes were on that hand. What a fiery gust of exaltation one must feel to be the instrument, the resultant of a hundred thousand wills! What a great destiny!
An infinite second. The hand moved down, switching on the current A flash of the intolerably dazzling blade of the ray, sharp as a shiver; faint crackling of the tubes in the Machine. The prone body enveloped in a light, glowing mist—and melting, melting before our eyes, dissolving with appalling speed. Then nothing—only a small puddle of chemically pure water, which but a moment ago had pulsed redly, wildly in the heart ... All this was elementary and known to everyone: yes, dissociation of matter; yes, splitting of the atoms of the human body. And yet each tune it was a miracle—a token of the superhuman power of the Benefactor.
Above us, facing Him, the flushed faces of ten female numbers, lips parted with excitement, flowers swaying in the wind.*
* From the Botanical Museum, of course. Personally, I see nothing beautiful in flowers, or in anything belonging to the primitive world long exiled beyond the Green Wall. Only the rational and useful is beautiful: machines, boots, formulas, food, and so on.
According to the old custom, ten women garlanded with flowers the Benefactor's unif, still wet with spray. With the majestic step of a high priest, He slowly descended and slowly walked between the stands. And in His wake, the delicate white branches of female hands raised high, and a million-voiced storm of cheers, shouted in unison. Then cheers in honor of the host of Guardians, invisibly present somewhere here, within our ranks. Who knows, perhaps it was precisely these Guardians who had been foreseen by the imagination of ancient man when he created his dread and gentle "archangels" assigned to each man from his birth.
Yes, there was something of the old religions, something purifying like a storm, in that solemn ceremony. You who will read this—are you familiar with such moments? I pity you if you are not...

Tenth Entry

A Letter
A Membrane My Shaggy Self
Yesterday was to me like the paper through which chemists filter their solutions: all suspended particles, all that is superfluous remains on this paper. And this morning I went downstairs freshly distilled, transparent.
Downstairs in the vestibule, the controller sat at her table, glancing at the watch and writing down the numbers of those who entered. Her name is U ... but I had better not mention her number, lest I say something unflattering about her. Although, essentially, she is quite a respectable middle-aged woman. The only thing I dislike about her is that her cheeks sag like the gills of a fish (but why should that disturb me?).
Her pen scraped, and I saw myself on the page— D-503, and next to me an inkblot.
I was just about to draw her attention to it when she raised her head and dripped an inky little smile at me. "There is a letter for you. Yes. You will get it, my dear, yes, yes, you will get it."
I know that the letter, which she had read, still had to pass the Office of the Guardians (I believe there is no need to explain to you this natural procedure), and would reach me not later than twelve. But I was disturbed by that little smile; the ink drop muddied my transparent solution. So much, in fact, that later, at the Integral construction site, I could not concentrate and even made a mistake in my calculations, which had never happened to me before.
At twelve, again the pinkish-brown gills, and finally the letter was in my hands. I don't know why I did not read it at once, but slipped it into my pocket and hurried to my room. I opened it, ran through it, and sat down. ... It was an official notification that number I-330 had registered for me and that I was to be at her room today at twenty-one. The address was given below.
No! After everything that had happened, after I had so unequivocally shown my feelings toward her! Besides, she did not even know whether I had gone to the Office of the Guardians. After all, she had no way of learning that I had been sick—well, that I generally could not... And despite all this... A dynamo whirled, hummed in my head. Buddha, yellow silk, lilies of the valley, a rosy crescent ... Oh, yes, and this too: O was to visit me today. Ought I to show her the notice concerning I-330? I didn't know. She would not believe (indeed, how could she?) that I've had nothing to do with it, that I was entirely ... And I was sure—there would be a difficult, senseless, absolutely illogical conversation ... No, only not that Let everything be resolved automatically: I would simply send her a copy of the notice. I hurriedly stuffed the notice into my pocket— and suddenly saw this dreadful, apelike hand of mine. I recalled how I-330 had taken my hand that time, during the walk, and looked at it. Did she really...
And then it was a quarter to twenty-one. A white night Everything seemed made of greenish glass. But a very different glass from ours—fragile, unreal, a thin glass shell; and under it something whirling, rushing, humming ... And I would not have been astonished if the cupolas of the auditoriums had risen up in slow, round clouds of smoke, and the elderly moon smiled inkily—like the woman at the table in the morning, and all the shades dropped suddenly in all the houses, and behind the shades ...
A strange sensation: I felt as though my ribs were iron rods, constricting, definitely constricting my heart—there was not room enough for it. I stood before the glass door with the golden figures: I-330. She was sitting with her back to me, at the table, writing something. I entered.
"Here ..." I held out the pink coupon. "I was notified today, and so I came."
"How prompt you are! One moment, may I? Sit down, I'll just finish."
Again her eyes turned down to the letter—and what was going on within her, behind those lowered shades? What would she say? What was I to do a minute later? How could I find out, how calculate it, when all of her was—from there, from the savage, ancient land of dreams? I looked at her silently. My ribs were iron rods; I could not breathe ... When she spoke, her face was like a rapid, sparkling wheel—you could not see the individual spokes. But now the wheel was motionless. And I saw a strange combination: dark eyebrows raised high at the temples—a mocking, sharp triangle. And yet another, pointing upward— the two deep lines from the corners of her mouth to the nose. And these two triangles somehow contradicted one another, stamped the entire face with an unpleasant, irritating X, like a slanting cross. A face marked with a cross.
The wheel began to turn, the spokes ran together.... "So you did not go to the Office of the Guardians?" "I did not... could not—I was sick."
"Certainly. I thought so. Something had to prevent you—no matter what." (Sharp teeth, smile.) "But now you are in my hands. You remember— 'Every number who has failed to report to the Office of the Guardians within forty-eight hours, is considered ...' "
My heart thumped so violently that the rods bent. Caught stupidly, like a boy. And stupidly I kept silent. And I felt: I'm trapped, I cannot move a hand or a foot
She stood up and stretched lazily. Then she pressed a button, and the shades dropped, crackling lightly. I was cut off from the world, alone with her.
I-330 was somewhere behind me, near the closet. Her unif rustled, fell. I listened, all of me listened. And I remembered ... no, it flashed upon me within one hundredth of a second ...
I had had occasion recently to calculate the curve for a street membrane of a new type (now these membranes, gracefully camouflaged, were installed on every street, recording all conversations for the Office of the Guardians). And I remembered the rosy, concave, quivering film, the strange creature consisting of a single organ—an ear. I was such a membrane at this moment. A click of the fastening at the collar, on the breast still lower. The glass silk rustled down the shoulders, knees, dropped to the floor. I heard, more clearly than I could see, one foot step out of the bluish-gray silk pile, the other. ...
The tautly stretched membrane quivered and recorded silence. No: sharp blows of a hammer against the iron rods, with endless pauses. And I heard—I saw her behind me, thinking for a second.
And now—the closet doors, the click of an opening lid—and again silk, silk ...
"Well, if you please."
I turned. She was in a light, saffron-yellow dress of the ancient model. This was a thousand times more cruel than if she had worn nothing. Two pointed tips through the filmy silk, glowing pink-two embers through the ash. Two delicately rounded knees...
She sat in a low armchair. On the rectangular table before her, a bottle with something poi-sonously green, two tiny glasses on stems. At the corner of her lips a thread of smoke—that ancient smoking substance in the finest paper tube (I forget what it was called).
The membrane still quivered. The hammer pounded inside me against the red-hot iron rods. I clearly heard each blow, and ... and suddenly: What if she heard it too?
But she puffed calmly, glancing at me calmly, and carelessly shook off the ash—on my pink coupon.
As coolly as I could, I asked, "Now, listen, if that's the case, why did you register for me? And why did you compel me to come here?"
It was as if she did not hear. She poured the liquid from the bottle into her glass, sipped it.
"Delicious liqueur. Would you like some?"
It was only now that I understood: alcohol. Yesterday's scene flashed like a stroke of lightning: the Benefactor's stony hand, the blinding ray. But on the Cube above— this body, prostrate, with the head thrown back. I shuddered.
"Listen," I said. "You know that everyone who poisons himself with nicotine, and especially alcohol, is ruthlessly destroyed by the One State...."
Dark eyebrows rose high to the temples, a sharp mocking triangle. "Quick destruction of a few is more sensible than giving many the opportunity to ruin themselves? And then, degeneration, and so on. Right—to the point of indecency."
"Yes... to the point of indecency."
"And if this little company of naked, bald truths were to be let out in the street . . . No, just imagine. . . . Well, take the most constant admirer of mine—oh, but you know him- . . . Imagine that he has discarded all the falsehood of clothes and stood among the people in his true shape.... Oh!"
She laughed. But I could clearly see her lower, sorrowful triangle—the two deep lines from the corners of her mouth to her nose. And for some reason these lines revealed it to me: that stooping, wing-eared, doubly curved ... he embraced her—as she was now.... He...
But I am trying to convey the feelings—the abnormal feelings—I had at that moment Now, as I write this, I am perfectly aware that all of this is as it should be. Like every honest number, he has an equal right to joy, and it would be unjust . . . Oh, well, but this is clear.
I-330 laughed very strangely and very long. Then she looked closely at me—into me. "But the main thing is that I am completely at ease with you. You are such a dear—oh, I am sure of it—you will never think of going to the Office and reporting that I drink liqueur, that I smoke. You will be sick, or you will be busy, or whatever. I am even sure that in a moment you will drink this marvelous poison with me...."
That brazen, mocking tone. I definitely felt: now I hate her again. But why the "now"? I have hated her all the time. She tilted the whole glassful of green poison into her mouth, stood up, and, glowing pink through the transparent saffron, took several steps ... and stopped behind my chair.
Suddenly, an arm around my neck, lips into lips—no, somewhere still deeper, still more terrifying. I swear, this took me completely by surprise, and perhaps that was the only reason why ... After all, I could not—now I realize it clearly—I myself could not have wanted what happened after that
Intolerably sweet lips (I suppose it must have been the taste of the "liqueur") —and a mouthful of fiery poison flowed into me—then more, and more. ... I broke away from the earth and, like a separate planet, whirling madly, rushed down, down, along an unknown, uncalculated orbit....
What followed can be described only approximately, only by more or less close analogies.
It has never occurred to me before, but this is truly how it is: all of us on earth walk constantly over a seething, scarlet sea of flame, hidden below, in the belly of the earth. We never think of it. But what if the thin crust under our feet should turn into glass and we should suddenly see ... I became glass. I saw—within myself. There were two of me. The former one, D-503, number D-503, and the other ... Before, he had just barely shown his hairy paws from within the shell; now all of him broke out, the shell cracked; a moment, and it would fly to pieces and ... And then ... what?
With all my strength, as though clutching at a straw, I gripped the arms of the chair and asked— only to hear myself, the other self, the old one, "Where ... where did you get this... this poison?"
"Oh, this! A certain doctor, one of my ..."
" 'One of my ...'? 'One of my'-what?" And suddenly the other leaped out and yelled, "I won't allow it! I want no one but me. I'll kill anyone who .. . Because I... Because you ... I..."
I saw—he seized her roughly with his shaggy paws, tore the silk, and sank his teeth into ... I remember exactly—his teeth ...
I don't know how, but I-330 managed to slip away. And now— her eyes behind that damned impermeable shade—she stood leaning with her back against the wardrobe and listened to me.
I remember—I was on the floor, embracing her legs, kissing her knees, pleading, "Now, right this minute, right now ..."
Sharp teeth, sharp mocking triangle of eyebrows. She bent down and silently unpinned my badge.
"Yes! Yes, darling, darling." I hurriedly began to throw off my unif But I-330 just as silently showed me the watch on my badge. It was five minutes to twenty-two and a half.
I turned cold. I knew what it meant to be seen in the street after twenty-two and a half. My madness vanished as if blown away. I was myself. And one thing was clear to me: I hate her, hate her, hate her!
Without a good-by, without a backward glance, I rushed out of the room. Hurriedly pinning on the badge as I ran, skipping steps, down the stairway (afraid of meeting someone in the elevator), I burst out into the empty street.
Everything was in its usual place—so simple, ordinary, normal: the glass houses gleaming with lights, the pale glass sky, the motionless greenish night But under this cool quiet glass something violent blood-red, shaggy, rushed soundlessly. And I raced, gasping, not to be late.
Suddenly I felt the hastily pinned badge loosening—it slipped off, clicking on the glass pavement. I bent down to pick it up, and in the momentary silence heard the stamping of feet behind me. I turned—something little, bowed, slunk out from around the corner, or so it seemed to me at the time.
I rushed on at full speed, the air whistling in my ears. At the entrance I stopped: the watch showed one minute before twenty-two and a half. I listened—there was no one behind me. Obviously, it had all been a preposterous fantasy, the effect of the poison.
It was a night of torment My bed rose and sank and rose again under me, floating along a sinusoid. I argued with myself: At night numbers must sleep; it is their duty, just as it is their duty to work in the daytime. Not sleeping at night is a criminal offense. ... And yet, I could not and could not.
I am perishing. I am unable to fulfill my obligations to the One State.... I...

Eleventh Entry

TOPICS: No, I cannot, I'll simply write, without a plan
Evening. A light mist The sky is hidden by a milky-golden veil and you cannot see what is above, beyond it The ancients knew that God— their greatest, bored skeptic—was there. We know that there is only a crystal-blue, naked, indecent nothing. But now I do not know what is there: I have learned too much. Knowledge, absolutely sure of its infallibility, is faith. I had had firm faith in myself; I had believed that I knew everything within myself. And now...
I stand before a mirror. And for the first time in my life—yes, for the first time—I see myself clearly, sharply, consciously. I see myself with astonishment as a certain "he." Here am I— he: black eyebrows, etched in a straight line; and between them, like a scar, a vertical fold (I don't know whether it was there before). Steel-gray eyes, surrounded by the shadow of a sleepless night. And there, behind this steel... it turns out that I have never known what is there. And out of "there" (this "there" is at the same time here and infinitely far), out of "there" I look at myself—at him—and I know: he, with his straight eyebrows, is a stranger, alien to me, someone I am meeting for the first time in my life. And I, the real I, am not he.
No. Period. All this is nonsense, and all these absurd sensations are but delirium, the result of yesterday's poisoning. . . . Poisoning by what?—a sip of the green venom, or by her? It does not matter. I am writing all this down merely to show how strangely human reason, so sharp and so precise, can be confused and thrown into disarray. Reason that had succeeded in making even infinity, of which the ancients were so frightened, acceptable to them by means of ...
The annunciator clicks: it is R-13. Let him come; in fact, I am glad. It is too difficult for me to be alone now..
Twenty minutes later
On the plane surface of the paper, in the two-dimensional world, these lines are next to one another. But in a different world they ... I am losing my sense of figures: twenty minutes may be two hundred or two hundred thousand. And it seems so strange to write down in calm, measured, carefully chosen words what has occurred just now between me and R. It is like sitting down in an armchair by your own bedside, legs crossed, and watching curiously how you yourself are writhing in the bed.
When R-13 entered, I was perfectly calm and normal. I spoke with sincere admiration of how splendidly he had succeeded in versifying the sentence, and told him that his trochees had been the most effective instrument of all in crushing and destroying that madman.
"I would even say—if I were asked to draw up a schematic blueprint of the Benefactor's Machine, I would somehow, somehow find a way of incorporating your verses into the drawing," I concluded.
But suddenly I noticed R's eyes turn lusterless, his lips turn gray.
"What is it?"
"What, what! Oh ... Oh, I'm simply tired of it Everyone around talks of nothing but the sentence. I don't want to hear about it any more. I just don't want to!"
He frowned and rubbed the back of his head-that little box of his with its strange baggage that I did not understand. A pause. And then he found something in the box, pulled it out, opened it. His eyes glossed over with laughter as he jumped up.
"But for your Integral, I am composing ... That will be ... Oh, yes, that will be something!"
It was again the old R: thick, sputtering lips, spraying saliva, and a fountain of words. "You see" ("s"—a spray) ". . . that ancient legend about paradise ... Why, it's about us, about today. Yes! Just think. Those two, in paradise, were given a choice: happiness without freedom, or freedom without happiness. There was no third alternative. Those idiots chose freedom, and what came of it? Of course, for ages afterward they longed for the chains. The chains—you understand? That's what world sorrow was about For ages! And only we have found the way of restoring happiness. ... No, wait listen further! The ancient God and we—side by side, at the same table. Yes! We have helped God ultimately to conquer the devil—for it was he who had tempted men to break the ban and get a taste of ruinous freedom, he, the evil serpent. And we, we've brought down our boot over his little head, and—cr- runch! Now everything is fine—we have paradise again. Again we are as innocent and simple-hearted as Adam and Eve. No more of that confusion about good and evil. Everything is simple—heavenly, childishly simple. The Benefactor, the Machine, the Cube, the Gas Bell, the Guardians—all this is good, all this is sublime, magnificent, noble, elevated, crystally pure. Because it protects our unfreedom—that is, our happiness. The ancients would begin to talk and think and break their heads—ethical, unethical . . . Well, then. In short, what about such a paradisiac poem, eh? And, of course, in the most serious tone. . . . You understand? Quite something, eh?"
Understand? It was simple enough. I remember thinking: such an absurd, asymmetrical face, yet such a dear, correct mind. This is why he is so close to me, the real me (I still consider my old self the true one; all of this today is, of course, only a sickness).
R evidently read these thoughts on my face. He put his arm around my shoulders and roared with laughter.
"Ah, you ... Adam! Yes, incidentally, about Eve...
He fumbled in his pocket, took out a notebook, and turned the pages. "The day after tomorrow ... no, in two days, O has a pink coupon to visit you. How do you feel about it? As before? Do you want her to ..."
"Of course, naturally."
"I'll tell her so. She is a little shy herself, you see. . . . What a business! With me, it is nothing, you know, merely a pink coupon, but with you.... And she would not tell me who the fourth one is that broke into our triangle. Confess it now, you reprobate, who is it? Well?"
A curtain flew up inside me—the rustle of silk, a green bottle, lips. ... And inappropriately, to no purpose, the words broke out (if I had only restrained myself!): "Tell me, have you ever tasted nicotine or alcohol?"
R compressed his lips and threw me a sidelong look. I heard his thoughts with utmost clarity: You may be a friend, all right... still... . And then his answer: "Well, how shall I put it? Actually, no. But I knew a certain woman ..."
"I-330," I shouted.
"So ... you—you too? With her?" He filled with laughter, gulped, ready to spill over.
My mirror hung on the wall in such a way that I could see myself only across the table; from here, from the chair, I saw only my forehead and my eyebrows.
And now I—the real I—saw in the mirror the twisted, jumping line of eyebrows, and the real I heard a wild, revolting shout: "What 'too'? What do you mean, 'too'? No, I demand an answer!"
Gaping thick lips, bulging eyes. Then I—the real I—seized the other, the wild, shaggy, panting one, by the scruff of the neck. The real I said to R, "Forgive me, for the Benefactor's sake. I am quite ill, I cannot sleep. I don't know what is happening to me ..."
A fleeting smile on the thick lips. "Yes, yes! I understand, I understand! It's all familiar to me ... theoretically, of course. Good-by!"
In the doorway he turned, bounced back toward me like a small black ball, and threw a book down on the table.
"My latest... I brought it for you—almost forgot it. Good-by ..." The "b" sprayed at me, and he rolled out of the room.
I am alone. Or, rather, alone with that other "I." I am sitting in the chair, legs crossed, watching with curiosity from some "there" how I—my own self—writhe in the bed.
Why, why is it that for three whole years O and R and I have had that fine, warm friendship, and now—a single word about the other one, about I-330 ... Is it possible that all this madness—love, jealousy—exists not only in those idiotic ancient books? And to think that I ... Equations, formulas, figures, and ... this! I don't understand anything ... anything at all.... Tomorrow I shall go to R and tell him that...
No, it isn't true, I will not go. Neither tomorrow, nor the day after tomorrow—I shall never go. I cannot, I don't want to see him. It is the end! Our triangle is broken.
I am alone. Evening. A light mist. The sky is hidden behind a milky-golden veil. If only I could know what is there, above it! If only I could know: Who am I, what am I like?

Twelfth Entry

The Limitation of Infinity An Angel
Reflections on Poetry
I have the constant feeling: I will recover, I can recover. I slept very well. None of those dreams or other morbid symptoms.

Tomorrow dear O will come to me, and everything will be as simple, right, and limited as a circle. I do not fear this word "limitation." The function of man's highest faculty, his reason, consists precisely of the continuous limitation of infinity, the breaking up of infinity into convenient, easily digestible portions— differentials. This is precisely what lends my field, mathematics, its divine beauty. And it is the understanding of this beauty that the other one, I-330, lacks. However, this is merely in passing—a chance association.
All these thoughts—in time to the measured, regular clicking of the wheels of the underground train. I silently scanned the rhythm of the wheels and R's poems (from the book he had given me yesterday). Then I became aware of someone cautiously bending over my shoulder from behind and peering at the opened page. Without turning, out of the merest corner of my eye, I saw the pink wide wing-ears, the double-bent... it was he! Reluctant to disturb him, I pretended not to notice. I cannot imagine how he got there; he did not seem to be in the car when I entered.
This incident, trivial in itself, had a particularly pleasant effect upon me; it strengthened me. How good it is to know that a vigilant eye is fixed upon you, lovingly protecting you against the slightest error, the slightest misstep. This may seem somewhat sentimental, but an analogy comes to my mind— the Guardian Angels that the ancients dreamed of. How many of the things they merely dreamed about have been realized in our life!
At the moment when I felt the Guardian Angel behind my back, I was enjoying a sonnet entitled "Happiness." I think I will not be mistaken if I say that it is a poem of rare and profound beauty of thought. Here are its first four lines:
Eternally enamored two times two. Eternally united in the passionate four, Most ardent lovers in the world- Inseparable two times two. .. And so on—about the wise, eternal bliss of the multiplication table.
Every true poet is inevitably a Columbus. America existed for centuries before Columbus, but only Columbus succeeded in discovering it. The multiplication table existed for centuries before R-13, yet it was only R-13 who found a new Eldorado in the virginal forest of figures. And indeed, is there any happiness wiser, more unclouded than the happiness of this miraculous world? Steel rusts. The ancient God created the old man, capable of erring—hence he erred himself. The multiplication able is wiser and more absolute than the ancient God: it never—do you realize the full meaning of the word?—it never errs. And there are no happier figures than those which live according to the harmonious, eternal laws of the multiplication table. No hesitations, no delusions. There is only one truth, and only one true way; this truth is two times two, and the true way—four. And would it not be an absurdity if these happily, ideally multiplied twos began to think of some nonsensical freedom—i.e., clearly, to error? To me it is axiomatic that R-13 succeeded in grasping the most fundamental, the most....
At this point I felt once more—first at the back of my head, then at my left ear—the want, delicate breath of my Guardian Angel. He had obviously noticed that the book on my lap was now dosed and my thoughts far away. Well, I was ready, there and then, to open all the pages of my mind to him; there was such serenity, such joy in this feeling. I remember: I turned and looked into his eyes with pleading insistence, but he did not understand, or did not wish to understand, and asked me nothing. Only one thing remains to me—to speak to you, my unknown readers, about everything. (At this moment you are as dear and near and unattainable to me as he was then.)
My reflections proceeded from the part to the whole: the part, R-13; the majestic whole, our Institute of State Poets and Writers. I wondered at the ancients who had never realized the utter absurdity of their literature and poetry. The enormous, magnificent power of the literary word was completely wasted. It's simply ridiculous—everyone wrote anything he pleased. Just as ridiculous and absurd as the fact that the ancients allowed the ocean to beat dully at the shore twenty-four hours a day, while the millions of kilogrammometers of energy residing in the waves went only to heighten lovers' feelings. But we have extracted electricity from the amorous whisper of the waves; we have transformed the savage, foam-spitting beast into a domestic animal; and in the same way we have tamed and harnessed the once wild element of poetry. Today, poetry is no longer the idle, impudent whistling of a nightingale; poetry is civic service, poetry is useful.
Take, for example, our famous "mathematical couplets." Could we have learned in school to love the four rules of arithmetic so tenderly and so sincerely without them? Or "Thorns," that classical image: the Guardians as the thorns on the rose, protecting the delicate flower of the State from rude contacts. . . . Whose heart can be so stony as to remain unmoved at the sight of innocent childish lips reciting like a prayer the verse:
"The bad boy rudely sniffed the rose, But the steely thorn pricked bis nose. The mischief-maker cries, 'Oh, Oh,' And runs as fast as he can go," and so on.
Or the Daily Odes to the Benefactor? Who, upon reading them, will not bow piously before the selfless labors of this Number of Numbers? Or the awesome Red Flowers of Court Sentences? Or the immortal tragedy He Who Was Late to Work? Or the guidebook Stanzas on Sexual Hygiene?
All of our life, in its entire complexity and beauty, has been engraved forever in the gold of words.
Our poets no longer soar in the empyrean; they have come down to earth; they stride beside us to the stern mechanical March of the Music Plant. Their lyre encompasses the morning scraping of electric toothbrushes and the dread crackle of the sparks in the Benefactor's Machine; the majestic echoes of the Hymn to the One State and the intimate tinkle of the gleaming crystal chamberpot; the exciting rustle of dropping shades, the merry voices of the latest cookbook, and the scarcely audible whisper of the listening membranes in the streets.
Our gods are here, below, with us—in the office, the kitchen, the workshop, the toilet; the gods have become like us. Ergo, we have become as gods. And we shall come to you, my unknown readers on the distant planet, to make your life as divinely rational and precise as ours.

Thirteenth Entry

An Utterly Absurd Incident
I woke at dawn; the solid, rosy firmament greeted my eyes. Everything was beautifully round. In the evening O would be here. I felt: I am completely well. I smiled and fell asleep again.
The morning bell. I rose. But now all was different around me: through the glass of the ceiling, the wall—everywhere— dense, penetrating fog. Crazy clouds, now heavier, now lighter. There were no longer any boundaries between sky and earth; everything was flying, melting, falling—nothing to get hold of. No more houses. The glass walls dissolved in the fog like salt crystals in water. From the street, the dark figures inside the houses were like particles suspended in a milky, nightmare solution, some hanging low, some higher and still higher-all the way up to the tenth floor. And everything was swirling smoke, as in a silent, raging fire.
Exactly eleven-forty-five; I glanced deliberately at the watch— to grasp at the figures, at the solid safety of the figures.
At eleven-forty-five, before going to perform the usual physical labor prescribed by the Table of Hours, I stopped off for a moment in my room. Suddenly, the telephone rang. The voice—a long, slow needle plunged into the heart: "Ah, you are still home? I am glad. Wait for me on the corner. We shall go ... you'll see where."
"You know very well that I am going to work now."
"You know very well that you will do as I tell you. Good-by. In two minutes ..."
Two minutes later I stood on the corner. After all, I had to prove to her that I was governed by the One State, not by her. "You will do as I tell you ..." And so sure of herself—I could hear it in her voice. Well, now I shall have a proper talk with her.
Gray unifs, woven of the raw, damp fog, hurriedly came into being at my side and instantly dissolved in the fog. I stared at my watch, all of me a sharp, quivering second hand. Eight minutes, ten ... Three minutes to twelve, two minutes ...
Finished. I was already late for work. I hated her. But I had to prove to her ...
At the corner, through the white fog, blood—a slit, as with a sharp knife—her lips.
"I am afraid I delayed you. But then, it's all the same. It is too late for you now."
How I... But she was right, it was too late.
I silently stared at her lips. All women are lips, nothing but lips. Some pink, firmly round—a ring, a tender protection against the whole world. But these: a second ago they did not exist, and now—a knife slit—and the sweet blood will drip down.
She moved nearer, leaned her shoulder against me—and we were one, and something flowed from her into me, and I knew: this is how it must be. I knew it with every nerve, and every hair, every heartbeat, so sweet it verged on pain. And what joy to submit to this "must." A piece of iron must feel such joy as it submits to the precise, inevitable law that draws it to a magnet. Or a stone, thrown up, hesitating a moment, then plunging headlong back to earth. Or a man, after the final agony, taking a last deep breath—and dying.
I remember I smiled dazedly and said, for no good reason, "Fog ... So very ..."
"Do you like fog?"
She used the ancient, long-forgotten "thou"—the "thou" of the master to the slave. It entered into me slowly, sharply. Yes, I was a slave, and this, too, was necessary, was good.
"Yes, good ..." I said aloud to myself. And then to her, "I hate fog. I am afraid of it."
"That means you love it. You are afraid of it because it is stronger than you; you hate it because you are afraid of it; you love it because you cannot subdue it to your will. Only the unsubduable can be loved."
Yes, this is true. And this is precisely why— precisely why I ...
We walked, the two of us—one. Somewhere far through the fog the sun sang almost inaudibly, everything was filling up with firmness, with pearl, gold, rose, red. The entire world was a single unen-compassable woman, and we were in its very womb, unborn, ripening joyfully. And it was clear to me— ineluctably clear—that the sun, the fog, the rose, and the gold were all for me. ...
I did not ask where we were going. It did not matter. The only thing that mattered was to walk, to walk, to ripen, to fill up more and more firmly...
"Here." I-330 stopped at a door. "The one I spoke to you about at the Ancient House is on duty here today."
From far away, with my eyes only, protecting what was ripening within me, I read the sign: MEDICAL OFFICE. I understood.
A glass room filled with golden fog. Glass ceilings, colored bottles, jars. Wires. Bluish sparks in tubes.
And a tiny man, the thinnest I had ever seen. All of him seemed cut out of paper, and no matter which way he turned, there was nothing but a profile, sharply honed: the nose a sharp blade, lips like scissors.
I did not hear what I-330 said to him: I watched her speak, and felt myself smiling blissfully, uncontrollably. The scissor- lips flashed and the doctor said, "Yes, yes. I understand. The most dangerous disease—I know of nothing more dangerous. . . ." He laughed, quickly wrote something with the thinnest of paper hands, and gave the slip to I-330; then he wrote another one and gave it to me.
He had given us certificates that we were ill and could not report to work. I was stealing my services from the One State, I was a thief, I saw myself under the Benefactor's Machine. But all of this was as remote and indifferent as a story in a book ... I took the slip without a moment's hesitation. I—all of me, my eyes, lips, hands—knew that this had to be.
At the corner, at the almost empty garage, we took an aero. I- 330 sat down at the controls, as she had the first time, and switched the starter to "Forward." We broke from the earth and floated away. And everything followed us: the rosy-golden fog, the sun, the finest blade of the doctor's profile, suddenly so clear. Formerly, everything had turned around the sun; now I knew—everything was turning around me—slowly, blissfully, with tightly closed eyes. ...
The old woman at the gates of the Ancient House. The dear mouth, grown together, with its rays of wrinkles. It must have been closed all these days, but now it opened, smiled. "Aah, you mischievous imp! Instead of working like everybody else ... oh, well, go in, go in! If anything goes wrong, I'll come and warn you. ..."
The heavy, creaky, untransparent door closed, and at once my heart opened painfully wide—still wider—all the way. Her lips were mine. I drank and drank. I broke away, stared silently into her eyes, wide open to me, and again ...
The twilight of the rooms, the blue, the saffron-yellow, the dark green leather, Buddha's golden smile, the glimmering mirrors. And—my old dream, so easy to understand now—everything filled with golden-pink sap, ready to overflow, to spurt....
It ripened. And inevitably, as iron and the magnet, in sweet submission to the exact, immutable law, I poured myself into her. There was no pink coupon, no accounting, no State, not even myself. There were only the tenderly sharp clenched teeth, the golden eyes wide open to me; and through them I entered slowly, deeper and deeper. And silence. Only in the corner, thousands of miles away, drops falling in the washstand, and I was the universe, and from one drop to the other-eons, millennia. ...
Slipping on my unif, I bent down to I-330 and drank her in with my eyes for the last time.
"I knew it ... I knew you ..." she said, just audibly.
Rising quickly, she put on her unif and her usual sharp bite- smile. "Well, fallen angel. You're lost now. You're not afraid? Good-by, then! You will return alone. There."
She opened the mirrored door of the wardrobe; looking at me over her shoulder, she waited. I went out obediently. But I had barely stepped across the threshold when suddenly I felt that I must feel her press against me with her shoulder-only for a second, only with her shoulder, nothing more.
I rushed back, into the room where she was probably still fastening her unif before the mirror. I ran in—and stopped. I clearly saw the ancient key ring still swaying in the door of the wardrobe, but I-330 was not there. She could not have left— there was only one exit And yet she was not there. I searched everywhere, I even opened the wardrobe and felt the bright, ancient dresses. No one ...
I feel embarrassed, somehow, my planetary readers, to tell you about this altogether improbable occurrence. But what can I say if this was exactly how it happened? Wasn't the whole day, from the earliest morning, full of improbabilities? Isn't it all like that ancient sickness of dreams? And if so, what difference does it make if there is one absurdity more, or one less? Besides, I am certain that sooner or later I shall succeed in fitting all these absurdities into some logical formula. This reassures me and, I hope, will reassure you.
But how full I ami If only you could know how full I am—to the very brim!

Fourteenth Entry

TOPICS: "Mine" Impossible The Cold Floor
More about the other day. My personal hour before bedtime was occupied, and I could not record it yesterday. But all of it is etched in me, and most of all—perhaps forever—that intolerably cold floor....
In the evening O was to come to me—this was her day. I went down to the number on duty to obtain permission to lower my shades.
"What is wrong with you?" the man on duty asked me. "You seem to be sort of..."
"I... I am not well...."
As a matter of fact, it was true. I am certainly sick. All of this is an illness. And I remembered: yes, of course, the doctor's note. ... I felt for it in my pocket—it rustled there. Then everything had really happened, it had been real....
I held out the slip of paper to the man on duty. My cheeks burned. Without looking, I saw him glance up at me, surprised.
And then it was twenty-one and a half. In the room at the left, the shades were down. In the room at the right, I saw my neighbor over a book— his knobby brow and bald head a huge yellow parabola. Tormentedly I paced my room. How could I now, with O, after all that had happened? And from the right I sensed distinctly the man's eyes upon me, I saw distinctly the wrinkles on his forehead—a row of yellow illegible lines; and for some reason it seemed to me those lines were about me.
At a quarter to twenty-two a joyous rosy hurricane burst into my room, a strong circle of rosy arms closed about my neck. And then I felt the circle weakening, weakening. It broke. The arms dropped.
"You're not the same, you're not the old one, not mine!"
"What sort of primitive notion—'mine'? I never was ..." and I broke off. It came to me: it's true; before this I never was ... But now? Now I no longer live in our clear, rational world; I live in the ancient nightmare world, the world of square roots of minus one.
The shades fell. Behind the wall on the right my neighbor dropped bis book on the floor, and in the last, momentary narrow slit between the shade and the floor I saw the yellow hand picking up the book, and my one wish was to grasp at that hand with all my strength....
"I thought—I hoped to meet you during the walk today. I have so much—there is so much I must tell you ..."
Sweet, poor O! Her rosy mouth—a rosy crescent, its horns down. But how can I tell her what happened? I cannot, if only because that would make her an accomplice to my crimes. I knew she would not have enough strength to go to the Office of the Guardians, and hence ...
She lay back. I kissed her slowly. I kissed that plump, naive fold on her wrist. Her blue eyes were closed, and the rosy crescent slowly opened, bloomed, and I kissed all of her.
And then I felt how empty, how drained I was— I had given everything away. I cannot, must not. I must—and it's impossible. My lips grew cold at once....
The rosy half-moon trembled, wilted, twisted. O drew the blanket over herself, wrapped herself in it, hid her face in the pillow....
I sat on the floor near the bed—what an incredibly cold floor!—I sat silently. The agonizing cold rose from beneath, higher and higher. It must be cold like this in the blue, silent, interplanetary space.
"But you must understand, I did not want to ..." I muttered. "I did all I could ..."
This was true. I, the real I, had not wanted to. And yet how could I tell her this? How explain that the iron may not want to, but the law is ineluctable, exact...
O raised her face from the pillow and said without opening her eyes, "Go away." But she was crying, and the words came out as "gooway," and for some reason this silly trifle cut deeply into me.
Chilled, numb all through, I went out into the corridor. Outside, behind the glass, a light, barely visible mist. By nightfall the fog would probably be dense again. What would happen that night?
O silently slipped past me toward the elevator. The door clicked.
"One moment," I cried out, suddenly frightened.
But the elevator was already humming, down, down, down. She had robbed me of R.
She had robbed me of O.
And yet, and yet...

Fifteenth Entry

The Bell
The Mirror-Smooth Sea I Am to Burn Eternally
I had just stepped into the dock where the Integral is being built when the Second Builder hurried to meet me. His face— round, white, as usual—a china plate; and his words, like something exquisitely tasty, served up on the plate: "Well, while it pleased you to be sick the other day, we had, I'd say, quite a bit of excitement here in the chiefs absence."
"Oh, yes! The bell rang at the end of the workday, and everybody began to file out. And imagine— the doorman caught a man without a number. I'll never understand how he managed to get in. He was taken to the Operational Section. They'll know how to drag the why and how out of the fellow ..." (All this with the tastiest smile.)
The Operational Section is staffed with our best and most experienced physicians, who work under the direct supervision of the Benefactor Himself. They have a variety of instruments, the most effective of them all the famous Gas Bell. Essentially, it is the old school laboratory experiment: a mouse is placed under a glass jar and an air pump gradually rarefies the air inside it And so on. But, of course, the Gas Bell is a much more perfect apparatus, using all sorts of gases. And then, this is no longer torture of a tiny helpless animal. It serves a noble end: it safeguards the security of the One State—in other words, the happiness of millions. About five centuries ago, when the Operational Section was first being developed, there were some fools who compared the Section to the ancient Inquisition, but that is as absurd as equating a surgeon performing a tracheotomy with a highwayman; both may have the same knife in then-hands, both do the same thing—cut a living man's throat—yet one is a benefactor, the other a criminal; one has a + sign, the other a....
All this is entirely clear—within a single second, at a single turn of the logical machine. Then suddenly the gears catch on the minus, and something altogether different comes to ascendancy—the key ring, still swaying in the door. The door had evidently just been shut, yet I-330 was already gone, vanished. That was something the machine could not digest in any way. A dream? But even now I felt that strange sweet pain in my right shoulder— I-330 pressing herself against the shoulder, next to me in the fog. "Do you like fog?" Yes, I love the fog. ... I love everything, and everything is firm, new, astonishing, everything is good....
"Everything is good," I said aloud.
"Good?" The china eyes goggled at me. "What is good about this? If that unnumbered one had managed ... it means that they are everywhere, all around us, at all times .. . they are here, around the Integral, they ..."
"Who are they?"
"How would I know who? But I feel them, you understand? All the time."
"And have you heard about the newly invented operation— excision of the imagination?" (I had myself heard something of the kind a few days earlier.)
"I know about it. But what has that to do with ... ?"
"Just this: in your place, I would go and ask to be operated on."
Something distinctly lemon-sour appeared on the plate. The good fellow was offended by the hint that he might possibly possess imagination. . . . Oh, well, only a week ago I would have been offended myself. Not today. Today I know that I have it, that I am ill. I also know that I don't want to be cured. I don't, and that's all there is to it We ascended the glass stairs. Everything below was as clearly visible as if it were spread out on the palm of my hand.
You, who read these notes, whoever you may be—you have a sun over your heads. And if you have ever been as ill as I am now, you know what the sun is like—what it can be like—in the morning. You know that pink, transparent, warm gold, when the very air is faintly rosy and everything is suffused with the delicate blood of the sun, everything is alive: the stones are alive and soft; iron is alive and soft; people are alive, and everyone is smiling. In an hour, all this may vanish, in an hour the rosy blood may trickle out, .but for the moment everything lives. And I see something pulsing and flowing in the glass veins of the Integral. I see—the Integral is pondering its great, portentous future, the heavy load of unavoidable happiness it will carry upward, to you, unknown ones, who are forever searching and never finding. You shall find what you seek, you shall be happy—it is your duty to be happy, and you do not have much longer to wait.
The body of the Integral is almost ready: a graceful, elongated ellipsoid made of our glass—as eternal as gold, as flexible as steel. I saw the transverse ribs and the longitudinal stringers being attached to the body from within; in the stern they were installing the base for the giant rocket motor. Every three seconds, a blast; every three seconds the mighty tail of the Integral will eject flame and gases into cosmic space, and the fiery Tamerlane of happiness will soar away and away....
I watched the men below move in regular, rapid rhythm, according to the Taylor system, bending, unbending, turning like the levers of a single huge machine. Tubes glittered in their hands; with fire they sliced and welded the glass walls, angles, ribs, brackets. I saw transparent glass monster cranes rolling slowly along glass rails, turning and bending as obediently as the men, delivering their loads into the bowels of the Integral. And all of this was one: humanized machines, perfect men. It was the highest, the most stirring beauty, harmony, music. ... Quick! Below! To join them, to be with them!
And now, shoulder to shoulder, welded together with them, caught up in the steel rhythm ... Measured movements; firmly round, ruddy cheeks; mirror-smooth brows, untroubled by the madness of thought. I floated on the mirror-smooth sea. I rested.
Suddenly one of them turned to me serenely. "Better today?" "Better? What's better?"
"Well, you were out yesterday. We had thought it might be something dangerous. ..." A bright forehead, a childlike, innocent smile.
The blood rushed to my face. I could not, could not lie to those eyes. I was silent, drowning....
The gleaming white round china face bent down through the hatch above. "Hey! D-503! Come up, please! We're getting a rigid frame here with the brackets, and the stress ..."
Without listening to the end, I rushed up to him. I was escaping ignominiously, in headlong flight I could not raise my eyes. The glittering glass stairs flashed under my feet, and every step increased my hopelessness: I had no place here— I, the criminal, the poisoned one. Never again would I merge into the regular, precise, mechanical rhythm, never again float on the mirrorlike untroubled sea. I was doomed to burn forever, to toss about, to seek a corner where to hide my eyes-forever, until I finally found strength to enter that door and ...
And then an icy spark shot through me: I—well, I didn't matter; but I would also have to tell about her, and she, too, would be ...
I climbed out of the hatch and stopped on the deck. I did not know where to turn now, I didn't know why I had come there. I looked up. The midday-weary sun was rising dully. Below me was the Integral, gray-glassy, unalive. The rosy blood had trickled out It was clear to me that all of this was merely my imagination, that everything remained as it had been before, yet it was also clear...
"What's wrong with you, 508, are you deaf? I have been calling and calling.... What's the matter?" The Second Builder shouted into my ear. He must have been shouting for a long time.
What's the matter with me? I have lost the rudder. The motor roars, the aero quivers and rushes at full speed, but there is no rudder, no controls, and I don't know where I'm flying: down-to crash into the ground in a moment, or up-into the sun, into the flames....

Sixteenth Entry

Two-Dimensional Shadow Incurable Soul
I have not written anything for several days, I don't know how many. All the days are one day. All the days are one color— yellow, like parched, fiery sand. And there is not a spot of shadow, not a drop of water. ... On and on endlessly over the yellow sand. I cannot live without her, yet since she vanished so incomprehensibly that day in the Ancient House, she ...
I have seen her only once since that day, during the daily walk. Two, three, four days ago—I do not know; all the days are one. She flashed by, filling for a second the yellow, empty world. And, hand in hand with her, up to her shoulder, the double-bent S and the paper-thin doctor. And there was a fourth one—I remember nothing but his fingers: they would fly out of the sleeves of his unif like clusters of rays, incredibly thin, white, long. I-330 raised her hand and waved to me. Over her neighbor's head she bent toward the one with the ray-like fingers. I caught the word Integral. All four glanced back at me. Then they were lost in the gray-blue sky, and again—the yellow, dessicated road.
That evening she had a pink coupon to visit me. I stood before the annunciator and implored it, with tenderness, with hatred, to click, to register in the white slot: I-330. Doors slammed; pale, tall, rosy, swarthy numbers came out of the elevator; shades were pulled down on all sides. She was not there. She did not come.
And possibly, just at this very moment, exactly at twenty-two, as I am writing this, she stands with closed eyes, leaning against someone with her shoulder, saying to someone, "Do you love?" To whom? Who is he? The one with the raylike fingers, or the thick-lipped, sputtering R? Or S?
S ... Why am I constantly hearing his flat steps all these days, splashing as through puddles? Why is he following me all these days like a shadow? Before me, beside me, behind—a gray-blue, two-dimensional shadow. Others pass through it, step on it, but it is invariably here, bound to me as by some invisible umbilical cord. Perhaps this cord is she—I-330? I don't know. Or perhaps they, the Guardians, already know that I ...
Suppose you were told: Your shadow sees you, sees you all the time. Do you understand me? And suddenly you have the strangest feeling: your hands are not your own, they interfere with you. And I catch myself constantly swinging my arms absurdly, out of time with my steps. Or suddenly I feel that I must glance back, but it's impossible, no matter how I try, my neck is rigid, locked. And I run, I run faster and faster, and feel with my back—my shadow runs faster behind me, and there is no escape, no escape anywhere. . . .
Alone, at last, in my room. But here there is something else— the telephone. I pick up the receiver. "Yes, I-330, please." And again I hear a rustle in the receiver, someone's steps in the hall, past her room—and silence. ... I throw down the receiver—I can't, I can't endure it any longer. I must run there, to her.
This happened yesterday. I hurried there, and wandered for an hour, from sixteen to seventeen, near the house where she lives. Numbers marched past me, row after row. Thousands of feet stepped rhythmically, a million-footed monster floated, swaying, by. And only I was alone, cast out by a storm upon a desert island, seeking, seeking with my eyes among the gray- blue waves.
A moment, and I shall see the sharply mocking angle of the eyebrows lifted to the temples, the dark windows of the eyes, and there, within them, the burning fireplace, the stirring shadows. And I will step inside directly, I will say, "You know I cannot live without you. Why, then ..." I will use the warm, familiar "thou"—only "thou."
But she is silent. Suddenly I hear the silence, I do not hear the Music Plant, and I realize it is past seventeen, everybody else is gone, I am alone, I am late. Around me—a glass desert, flooded by the yellow sun. In the smooth glass of the pavement, as in water, I see the gleaming walls suspended upside down, and myself, hung mockingly head down, feet up.
I must hurry, this very second, to the Medical Office to get a certificate of illness, otherwise they'll take me and ... But perhaps that would be best? To stay here and calmly wait until they see me and take me to the Operational Section— and so put an end to everything, atone for everything at once.
A faint rustle, and a doubly bent shadow before me. Without looking, I felt two steel-gray gimlets drill into me. With a last effort, I smiled and said—I had to say something—"I ... I must go to the Medical Office."
"What's the problem, then? Why do you stand here?"
Absurdly upside down, hung by the feet, I was silent, burning up with shame. "Come with me," S said harshly. I followed obediently, swinging my unnecessary, alien arms. It was impossible to raise my eyes; I walked all the way through a crazy, upside-down world: some strange machines, their bases up; people glued antipodally to the ceiling; and, lower still, beneath it all, the sky locked into the thick glass of the pavement. I remember: what I resented most of all was that, for this last time in my life, I was seeing everything in this absurdly upside-down, unreal state. But it was impossible to raise my eyes.
We stopped. A staircase rose before me. Another step, and I would see the figures in white medical smocks, the huge, mute Bell....
With an enormous effort, I finally tore my eyes away from the glass underfoot, and suddenly the golden letters of MEDICAL OFFICE burst into my face. At that moment it had not even occurred to me to wonder why he had spared me, why he had brought me here instead of to the Operational Section. At a single bound I swung across the steps, slammed the door firmly behind me, and took a deep breath. I felt: I had not breathed since morning, my heart had not been beating—and it was only now that I had taken my first breath, only now that the sluices in my breast had opened. ...
There were two of them: one short, with tubby legs, weighing the patients with his eyes as though lifting them on horns; the other paper-thin, with gleaming scissor-lips, his nose a finest blade. . . . The same one. I rushed to him as to someone near and dear, mumbling about insomnia, dreams, shadows, a yellow world. The scissor-lips gleamed, smiled.
"You're in a bad way! Apparently, you have developed a soul."
A soul? That strange, ancient, long-forgotten word. We sometimes use the words "soul-stirring," "soulless," but "soul" ... ?
"Is it... very dangerous?" I muttered. "Incurable," the scissors snapped.
"But ... what, essentially, does it mean? I somehow don't... don't understand it."
"Well, you see ... How can I explain it to you? ... You are a mathematician, aren't you?"
"Well, then—take a plane, a surface—this mirror, say. And on this surface are you and I, you see? We squint against the sun. And here, the blue electric spark inside that tube, and there—the passing shadow of an aero. All of it only on the surface, only momentary. But imagine this impermeable substance softened by some fire; and nothing slides across it any more, everything enters into it, into this mirror world that we examined with such curiosity when we were children. Children are not so foolish, I assure you. The plane has acquired volume, it has become a body, a world, and everything is now inside the mirror—inside you: the sun, the blast of the whirling propeller, your trembling lips, and someone else's. Do you understand? The cold mirror reflects, throws back, but this one absorbs, and everything leaves its tracer-forever. A moment, a faint line on someone's face—and it remains in you forever. Once you heard a drop fall in the silence, and you hear it now. ..."
"Yes, yes, exactly. ..." I seized his hand. I heard it now—drops falling slowly from the washstand faucet And I knew: this was forever. "But why, why suddenly a soul? I've never had one, and suddenly ... Why . .. No one else has it, and I. . . ?"
I clung even more violently to the thin hand; I was terrified of losing the lifeline.
"Why? Why don't you have feathers, or wings-only shoulder blades, the base for wings? Because wings are no longer necessary, we have the aero, wings would only interfere. Wings are for flying, and we have nowhere else to fly: we have arrived, we have found what we had been searching for. Isn't that so?"
I nodded in confusion. He looked at me with a scalpel-sharp laugh. The other heard it, pattered in from his office on his tubby feet, lifted my paper-thin doctor, lifted me on his horn- eyes.
"What's the trouble? A soul? A soul, you say? What the devil! We'll soon return to cholera if you go on that way. I told you" (raising the paper-thin one on his horns) "—I told you, we must cut out imagination. In everyone. . . . Extirpate imagination. Nothing but surgery, nothing but surgery will do..."
He saddled his nose with huge X-ray glasses, circled around and around me for a long time, peered through the bones of my skull, examining the brain, and writing something in his book.
"Curious, most curious I Listen, would you consent to ... to being preserved in alcohol? It would be extremely useful to the One State. ... It would help us prevent an epidemic. ... Of course, unless you have some special reasons to ..."
"Well, you see," said the thin one, "Number D-503 is the Builder of the Integral, and I am sure it would interfere with ..."
"U-um." The other grunted and pattered back to his office.
We remained alone. The paper-thin hand fell lightly, gently on my hand, the profile face bent close to mine. He whispered, "I'll tell you in confidence—you are not the only one. It was not for nothing that my colleague spoke about an epidemic. Try to remember—haven't you noticed anything like it, very much like it, very similar in anyone else?" He peered at me closely. What was he hinting at? Whom did he mean? Could it be . . . ?
"Listen." I jumped up from the chair.
But he was already speaking loudly about other things. "As far as your insomnia and your dreams, I can suggest one thing— do more walking. Start tomorrow morning, go out and take a walk ... well, let's say to the Ancient House."
He pierced me with his eyes again, smiling his thinnest smile. And it seemed to me—I saw quite clearly a word, a letter, a name, the only name, wrapped in the finest tissue of that smile. ... Or was this only my imagination again?
I could barely wait until he wrote out a certificate of illness for that day and the next. Silently I pressed his hand once more, and ran out. My heart, fast and light as an aero, swept me up and up. I knew—some joy awaited me tomorrow. What was it?

Seventeenth Entry

TOPICS: Through the Glass I Am Dead Corridors
I am completely bewildered. Yesterday, at the very moment

when I thought that everything was already disentangled, that all the X's were found, new unknown quantities appeared in my equation.
The starting point of all the coordinates in this entire story is, of course, the Ancient House. It is the center of the axial lines of all the X's, Y's and Z's on which my whole world has been built of late. Along the line of X's (Fifty-ninth Avenue) I walked toward the starting point of the coordinates. All that had happened yesterday whirled like a hurricane within me: upside-down houses and people, tormentingly alien hands, gleaming scissors, sharp drops falling in the washstand—all this had happened, had happened once. And all of it, tearing my flesh, was whirling madly within, beneath the surface melted by a fire, where the "soul" was.
In order to carry out the doctor's prescription, I deliberately chose to walk along two lines at right angles instead of a hypotenuse. I was already on the second line—the road along the Green Wall. From the illimitable green ocean behind the Wall rose a wild wave of roots, flowers, branches, leaves. It reared, and in a moment it would roll and break and overwhelm me, and, instead of a man—the finest and most precise of instruments—I would be turned into ...
But fortunately between me and the wild green ocean was the glass of the Wall. Oh, great, divinely bounding wisdom of walls and barriers! They are, perhaps, the greatest of man's inventions. Man ceased to be a wild animal only when he built the first wall Man ceased to be a savage only when we had built the Green Wall, when we had isolated our perfect mechanical world from the irrational, hideous world of trees, birds, animals. . . .
Through the glass the blunt snout of some beast stared dully, mistily at me; yellow eyes, persistently repeating a single, incomprehensible thought. For a long time we stared into each other's eyes—those mine-wells from the surface world into another, subterranean one. And a question stirred within me: What if he, this yellow-eyed creature, in his disorderly, filthy mound of leaves, in his uncomputed life, is happier than we are?
I raised my hand, the yellow eyes blinked, backed away, and disappeared among the greenery. The paltry creature! What absurdity—that he could possibly be happier than we are! Happier than I, perhaps; but I am only an exception, I am sick.
But even I... The dark-red walls of the Ancient House were already before me, and the old woman's dear, ingrown mouth.
I rushed to her: "Is she here?"
The ingrown mouth opened slowly. "Which 'she'?"
"Oh, which, which! I-330, of course. ... We came here together that day—by aero .. ."
"Oh, oh, I see... I see..."
The rays of wrinkles round the lips, sly rays from the yellow eyes, probing inside me, deeper and deeper. And at last, "Oh, well. ... She's here, she came a little while ago."
She's here. I saw a shrub of silvery-bitter wormwood at the old woman's feet. (The courtyard of the Ancient House is part of the museum, carefully preserved in its prehistoric state.) A branch of the wormwood lay along the old woman's hand and she stroked it; a yellow strip of sunlight fell across her knees. And for an instant, I, the sun, the old woman, the wormwood, and the yellow eyes were one, bound firmly together by some invisible veins, and, pulsing through the veins, the same tumultuous, glorious blood....
I am embarrassed to write about this now, but I have promised to be completely frank in these notes. Well, then: I bent and kissed the ingrown, soft, mossy mouth. The old woman wiped her lips and laughed.
I ran through the familiar, dim, echoing rooms— for some reason directly to the bedroom. And it was only at the door, when I had already seized the handle, that suddenly the thought came, What if she is not alone? I stopped and listened. But all I heard was the beating of my heart—not within, but somewhere near me.
I entered. The wide bed—smooth, untouched. The mirror. Another mirror in the closet door, and in the keyhole—the key with the antique ring. And no one.
I called quietly, "I-330 Are you here?" Then, still more quietly, with eyes closed, scarcely breathing, as though I were already on my knees before her, "Darling!"
Silence. Only the drops falling hurriedly into the washstand from the faucet. I cannot explain why, but at that moment it annoyed me. I turned the faucet firmly and went out. Clearly, she was not there. That meant she must be in some other "apartment."
I ran down the wide gloomy stairway, tried one door, another, a third. Locked. Everything was locked except "our" apartment—and that was empty....
And yet, I turned back again without knowing why. I walked slowly, with difficulty; my shoes were suddenly as heavy as cast iron. I clearly remember thinking: It's a mistake to assume that the force of gravity is constant. Hence, all my formulas ...
The thought broke off: a door slammed downstairs, someone's steps pattered quickly across the tiles. I—light again, lighter than light—rushed to the rail, to bend over, to say everything in one word, one cry—"You"....
I turned numb: below, etched against the dark square shadow of the window frame, swinging its rosy wing-ears, the head of S was hurrying across.
Lightning-fast, without reason (I still don't know the reason), I felt: He must not see me, he must not!
On tiptoe, pressing myself into the wall, I slipped upstairs, toward the unlocked apartment.
A moment at the door. His feet stamped dully up the stairs, he was coming here. If only the door ... I pleaded with the door, but it was wooden, it creaked, squealed. I stormed past green, red, the yellow Buddha; I was before the mirrored door of the wardrobe: my face pale, listening eyes, lips ... Through the tumult of blood, I heard the door creaking again.... It was he, he....
I seized the key; the ring swayed. A flash of memory—again an instant thought, bare, unreasoning, a splinter of a thought: "That time I-330 ..." I quickly opened the closet door; inside, in the darkness, I shut it tightly. A step, and the ground rocked under my feet. Slowly, softly, I floated down somewhere, my eyes turned dark, I died.
Later, when I sat down to record these strange events, I searched my memory and looked up some books. Now, of course, I understand it: it was a state of temporary death, familiar to the ancients, but—as far as I know—entirely unknown among us.
I have no idea how long I was dead—perhaps no more than five or ten seconds. But after a time I revived and opened my eyes. It was dark, and I felt myself going down and down. ... I stretched my hand and tried to grasp at something—it was scraped by a rough, rapidly moving wall. There was blood on my finger—clearly all this was not the product of my sick imagination. What was it, then?
I heard my broken, quivering breath (I am ashamed to confess this, but everything was so unexpected and incomprehensible). A minute, two, three—down and down. Finally, a soft thud; that which had been dropping under my feet was now motionless. In the dark I found a handle, pushed it; a door opened. Dim light Behind me I saw a small square platform speeding up. I rushed to it—too late: I was trapped there—but where this "there" was I did not know.
A corridor. The silence weighed a thousand tons. Along the vaulted ceiling, lamps—an endless, shimmering, trembling line of dots. The place was a little like the "tubes" of our underground, but much narrower and made not of our glass but of some ancient material. A thought flashed through my mind—the memory of the underground shelters where our ancestors supposedly hid during the Two Hundred Years' War. ... No matter, I must go.
I must have walked some twenty minutes, then turned right. The corridor was wider here, the lamps brighter. A vague humming sound. Perhaps machines, perhaps voices, I could not tell, but I was near a heavy opaque door—the sound came from behind it.
I knocked. Then again, louder. The hum ceased. Something clanked, and the door swung open, heavily, slowly.
I don't know which of us was more astonished: before me stood my blade-sharp, paper-thin doctor.
"You? Here?" And his scissor-lips snapped shut And I—as though I had never known a single human word—I stared silently without comprehending what he was saying. He must have been telling me to leave, because he quickly pushed me with his flat paper stomach to the end of the brighter section of the corridor, then turned me around and gave me a shove from the back.
"But, sorry ... I wanted ... I thought that I-330 ... But behind me ..."
"Wait here," the doctor snapped, and vanished.
At last! At last she was near me, here—and what did it matter where this "here" was? The familiar, saffron-yellow silk, the bite-smile, the veiled eyes ... My lips, hands, knees trembled; and in my head, the silliest thought: Vibration is sound. Trembling must make a sound. Then why isn't it audible?
Her eyes opened to me—all the way; I entered...
"I could not bear it any longer! Where have you been? Why?" I spoke quickly, incoherently, as in delirium, without tearing my eyes away from her. Or perhaps I merely thought this. "There was the shadow—following me.... I died—in the closet.... Because your ... that one ... he speaks with scissors. ... I have a soul.... Incurable .. ."
"An incurable soul! My poor dear!" I-330 laughed—sprayed me with laughter, and the delirium was over, and drops of laughter rang, sparkled all around, and everything, everything was beautiful.
The doctor appeared again from around the corner—the marvelous, magnificent, thinnest doctor.
"Well." He stopped beside her.
"It's nothing, it's all right! I'll tell you later. A mere accident.. .. Tell them I shall return in ... oh, fifteen minutes...."
The doctor slipped away around the corner. She waited. The door closed with a dull thud. Then I-330 slowly, slowly pressed against me with her shoulder, arm, all of her, plunging a sharp sweet needle deeper and deeper into my heart, and we walked together, the two of us—one....
I don't remember where we turned off into darkness, and in the darkness—up a flight of stairs, endlessly, silently. I could not see, but I knew: she walked just as I did, with closed eyes, blind, her head thrown back, her teeth biting her lips—and listened to the music, to my barely audible trembling.
I came to in one of the innumerable nooks in the yard of the Ancient House. A fence—bare, rocky ribs and yellow teeth of ruined walls. She opened her eyes and said, "The day after tomorrow, at sixteen." And she left.
Did all this really happen? I don't know. I will learn the day after tomorrow. There is only one real trace—the scraped skin on my right hand, on the tips of my fingers. But the Second Builder has assured me that he saw me touch the polishing wheel by accident with those fingers, and that is all there is to it. Well, it may be so. It may be. I don't know—I don't know anything.

Eighteenth Entry

A Logical Jungle Wounds and Plaster Never Again

Yesterday I went to bed, and instantly sank into the very depths of sleep, like an overturned, overloaded ship. A heavy, dense mass of swaying green water. And then I slowly rose from the bottom, and somewhere in the middle depths I opened my eyes: my own room, morning, still green, congealed. A splinter of sunlight on the mirrored door of the closet, flashing into my eyes, preventing me from punctually fulfilling the hours of sleep prescribed by the Table of Hours. It would be best to open the closet door. But all of me seemed wrapped in cobwebs; the cobwebs even spread over my eyes; I had no strength to rise....
And yet I rose and opened—and suddenly, behind the mirrored door, struggling out of her dress, all rosy, I-330. By now I was so accustomed to the most incredible events, that, as I recall, I was not even surprised and asked no questions. I quickly stepped into the closet and breathlessly, blindly, greedily united with her. I can see it now: through the crack in the darkness, a sharp ray of sunlight breaking like a flash of lightning on the floor, on the wall of the closet, rising higher ... and now the cruel, gleaming blade fell on the bare outstretched neck of I-330-----And this was so terrifying that I could not bear it I cried out, and opened my eyes again.
My room. Morning, still green, congealed. A splinter of sunlight on the closet door. Myself—in bed. A dream. But my heart still hammered madly, quivered, sprayed pain; aching fingers, knees. There was no doubt that all of it had happened. And I no longer knew what was dream and what reality. Irrational values were growing through everything solid, familiar, three-dimensional, and instead of firm, polished planes I was surrounded by gnarled, shaggy things....
It was still long before the bell. I lay thinking, and an extremely odd chain of logic unwound itself in my mind.
Every equation, every formula in the surface world has its corresponding curve or body. But for irrational formulas, for my V-1, we know of no corresponding bodies, we have never seen them. ... But the horror of it is that these invisible bodies exist, they must, they inevitably must exist: in mathematics, their fantastic, prickly shadows-irrational formulas—pass before us as on a screen. And neither mathematics nor death ever makes a mistake. So that, if we do not see these bodies in our world, there must be, there inevitably must be, a whole vast world for them—there, beyond the surface....
I jumped up without waiting for the bell and rapidly began to pace the room. My mathematics— until now the only firm and immutable island in my entire dislocated world—has also broken off its moorings, is also floating, whirling. Does it mean, then, that this preposterous "soul" is as real as my unif, as my boots, although I do not see them at the moment? (They are behind the mirrored closet door.) And if the boots are not a disease, why is the "soul" a disease?
I sought and could not find a way out of this wild thicket of logic. It was the same unknown and eerie jungle as that other one, behind the Green Wall, inhabited by the extraordinary, incomprehensible creatures that spoke without words. It seemed to me that I was seeing through thick glass something infinitely huge and at the same time infinitely small, scorpionlike, with a hidden yet constantly sensed sting—the V-1.... But perhaps this was nothing else but my "soul," which, like the legendary scorpion of the ancients, voluntarily stung itself with everything that...
The bell. It was day. All of this, without dying, without vanishing, was merely covered by the light of day, just as visible objects, without dying, are covered at night by the darkness. A vague, quivering mist filled my head. Through the mist I saw the long glass tables, the spherical heads chewing slowly, silently, in unison. From afar through the fog I heard the ticking of the metronome, and in time to this familiar, caressing music I mechanically counted to fifty along with everyone else: fifty prescribed chewing movements for each bite. And, mechanically, in time to the ticking, I descended and marked off my name in the book of departures—like everyone else. But I felt I lived apart from everyone, alone, behind a soft wall that muted outside sounds. And here, behind this wall— my world....
But then, if this world is mine alone, why does it go into these notes? Why record all these absurd "dreams," closets, endless corridors? I am saddened to see that, instead of a harmonious and strict mathematical poem in honor of the One State, I am producing some sort of a fantastic adventure novel. Ah, if it were really nothing but a novel, and not my present life, filled with X's, V-1 and falls.
However, perhaps it is all for the best. You, my unknown readers, are most probably children compared to us, for we have been brought up by the One State and hence have reached the highest summits possible for man. And, like children, you will swallow without protest everything bitter I shall give you only when it is carefully coated with the thick syrup of adventure.
ln the evening
Are you familiar with the feeling of speeding in an aero up and up the blue spiral, when the window is open and the wild wind whistles past your face? There is no earth, you forget the earth, it is as far from you as Saturn, Jupiter, Venus. This is how I live now. A storm-wind rushes at my face, and I have forgotten the earth, I have forgotten the sweet, rosy O. And yet the earth exists; sooner or later one must glide back to it, and I merely shut my eyes before the day for which her name—O-90— is entered in my Sexual Table.
This evening the distant earth reminded me of its existence.
Obeying the doctor's instructions (I sincerely, most sincerely want to get well), I wandered for two hours along the glass deserts of our precise, straight avenues. Everyone else was in the auditoriums, as prescribed by the Table of Hours, and only I was alone. ... It was essentially an unnatural sight: imagine a human finger cut off from the whole, from the hand—a separate human finger, running, stooped and bobbing, up and down, along the glass pavement. I was that finger. And the strangest, the most unnatural thing of all was that the finger had no desire whatever to be on the hand, to be with others. I wanted either to continue thus—by myself, or ... But why try to conceal it any longer—to be with her, with I-330, once again pouring all of myself into her through the shoulder, through the intertwined hands....
I returned home when the sun was already setting. The rosy ash of evening glowed on the glass walls, on the golden spire of the Accumulator Tower, in the voices and smiles of the numbers I met. How strange: the dying rays of the sun fall at exactly the same angle as those flaring in the morning, yet everything is altogether different The rosiness is different: now it was quiet, just faintly tinged with bitterness, and in the morning it would again be seething, resonant.
Downstairs in the lobby, U, the controller, took a letter from under a pile of envelopes covered with the rosy ash and handed it to me. I repeat: she is a perfectly decent woman, and I am certain that her feelings toward me are most friendly. And yet, every time I see those sagging, gill-like cheeks, they somehow set my teeth on edge.
Holding out the letter with her gnarled hand, U sighed. But her sigh just barely ruffled the curtain that separated me from the world; my whole being was centered on the envelope that trembled in my hands—undoubtedly containing a letter from I- 330.
A second sigh, heavily underscored by two lines, made me break away from the envelope. I looked up: between the gills through the bashful blinds of lowered eyelids—a sympathetic, enveloping, clinging smile. And then, "My poor, poor friend," with a sigh underscored by three lines and a barely noticeable nod at the letter, the contents of which she was, of course, in the line of duty, familiar with.
"No, really, I...But why?"
"No, no, my dear, I know you better than you know yourself. I have long been watching you, and I can see that you need someone marching hand in hand with you through life who has been a student of life for many years...."
I felt myself all plastered over by her cloying smile—the plaster that would cover the wounds about to be inflicted by the letter trembling in my hands. And finally, through the bashful blinds, almost whispering, "I shall think about it, my dear, I shall think about it. And be assured: if I feel myself strong enough . . . But no, I must first think about it..."
Great Benefactor! Am I to ... does she mean to say that...
There were spots before my eyes, thousands of sinusoids, and the letter jumped in my hand. I walked to the wall, nearer to the light. The sun was dying, and the dismal, dark rose ash fell, thickening steadily, upon me, the floor, my hands, the letter.
I tore the envelope, and quickly—the signature, the wound: it was not I-330, it was . . . O. And still another wound: a watery blot on the lower right-hand corner of the page—where the drop fell. ... I detest blots, whatever the reason for them—ink, or . . . anything else. And I know that formerly I simply would have been annoyed, my eyes would have been offended by that annoying blot. Why, then, was this gray little spot now like a cloud, turning everything darker, more leaden? Or was this again my "soul"?
The letter
You know ... or, perhaps, you do not know ... I cannot say it properly, but it does not matter: now you know that without you there will be no day, no morning, no spring for me. Because R is to me only ... but this is of no interest to you. At any rate, I am very grateful to him. Without him, alone, these past days, I don't know what I would have . . . During these days and nights I have lived ten or perhaps twenty years. And it seems to me that my room is not rectangular, but round and endless—around and around, and all is the same, and no doors anywhere.
I cannot live without you—because I love you. Because I see, I understand: today you don't need anyone, anyone in the world except her, the other one, and . . . you understand—just because I love you I must. ..
I need only two or three days to put together the pieces of me into some semblance of the former O-90, and then I will go and tell them myself that I withdraw my registration for you. And you must feel relieved, you must be happy. I shall never again . . . Farewell.
Never again. Yes, it is better that way, she is right But why, then, why ...

Nineteenth Entry

The Infinitestimal of the Third
A Scowling Glance Over the Parapet
In that strange corridor with the quivering line of dim lamps ... or no, no, it was not there, it was later, when we were already in some hidden corner in the yard of the Ancient House . . . she said, "The day after tomorrow." That means today, and everything is winged. The day flies. Our Integral is ready for flight: the rocket motor has already been installed and was tested today on the ground. What magnificent, powerful blasts, and to me each of them was a salute in honor of her, the only, the unique one—in honor of today.
During the first firing a dozen or so numbers from the dock neglected to get out of the way-nothing remained of them except some crumbs and soot I record with pride that this did not disturb the rhythm of our work for even a moment No one recoiled; both we and our machines continued our straight-line and circular motions with the same precision as before, as though nothing had happened. Ten numbers are less than a hundred-millionth part of the population of the One State; practically considered, it is an infinitesimal of the third order.

Only the ancients were prone to arithmetically illiterate pity; to us it is ridiculous.
And it's ridiculous to me that yesterday I paid attention to a miserable little gray spot and even wrote about it in these pages. All of this is but that same "softening" of the surface which should be diamond-hard—as hard as our walls.
Sixteen o'clock. I did not go for my supplementary walk; who knows, she might take it into her head to come just now, when everything rings brightly with the sun....
I am almost alone in the house. Through the sun-drenched walls I can see far, both right and left and down, the empty rooms suspended in the air, repeating themselves as in a mirror. And only on the bluish stairway, faintly sketched in by the sun, a lean, gray shadow is sliding up. I hear the steps now—and I see through the door—I feel the plaster smile glued to me. Then past my door, and down another stairway....
The annunciator clicked. I threw myself to the narrow white slit, and ... and saw some unfamiliar male number (beginning with a consonant). The elevator hummed, the door slammed. Before me—a heavy brow, set carelessly, aslant, over the face. And the eyes ... a strange impression, as though his words were coming from under the scowling brow, where the eyes were.
"A letter for you from her," came from beneath the overhanging brow. "She asked that everything be done exactly as it says."
From under the jutting brow, the overhang, a glance around. There's no one, no one here; come, let me have it! With another glance around, he slipped me the envelope and left. I was alone.
No, not alone: in the envelope, the pink coupon, and the faintest fragrance—hers. It is she, she will come, she will come to me. Quickly the letter-to read it with my own eyes, to believe it all the way.... But no, this cannot be true! I read again, skipping lines: "The coupon . . . and don't fail to lower the shades, as if I were really there. ... It is essential that they think I ... I'm very, very sorry...."
I tore the letter to bits. In the mirror, for a second, my distorted, broken eyebrows. I took the coupon to tear it as I tore her note....
"She asked that everything be done exactly as it says."
My hands slackened. The coupon dropped on the table. She is stronger than I. I'm afraid I will do what she asks. However . . . however, I don't know: we'll see, it's still a long time until evening. ... The coupon lies on the table.
My tortured, broken eyebrows in the mirror. Why don't I have a doctor's note today as well? I would walk and walk endlessly, around the whole Green Wall, then drop into bed— to the very bottom. . . . But I must go to the thirteenth auditorium, I must wind all of myself up tightly to sit two hours—two hours—without stirring ... when I need to scream and stamp my feet.
The lecture. How strange that the voice coming from the gleaming apparatus is not metallic, as usual, but somehow soft, furry, mossy. A woman's voice. I imagine her as she must have been once upon a time: tiny, a little bent hook of an old woman, like the one at the Ancient House.
The Ancient House . . . And everything bursts out like a fountain from below—and I must use all of my strength to steel myself again, or I will drown the auditorium with screams. Soft, furry words pass through me, and all that remains is the awareness that they have something to do with children, with child-breeding. I am like a photographic plate. I retain every impression with an oddly alien, indifferent, senseless precision: a golden crescent—the light reflected on the loud-speaker; under it, a child, a living illustration, stretches toward the crescent; the edge of its microscopic unif in its mouth; a tightly dosed little fist, the little thumb inside it; a light shadow across the wrist—a plump, tiny fold. Like a photographic plate, I record: the bare foot hangs over the edge now, the rosy fan of toes is stepping on air—a moment, and it will tumble to the floor.
A woman's scream; a unif, spreading like transparent wings, flew up to the stage, caught the child; lips on the tiny fold across the wrist; she moved the child to the middle of the table, came down from the stage. Mechanically, my mind imprinted the rosy crescent of the lips, its horns down, blue saucer eyes filled to the brim. O. And, as if reading some harmonious formula, I suddenly realized the necessity, the logic of this trivial incident.
She sat down just behind me, on the left. I glanced back; she obediently took her eyes away from the table with the child; her eyes turned to me, entered me, and again: she, I, and the table on the stage—three points, and through these points- lines, projections of some inevitable, still unseen events.
I walked home along the green, twilit street, already gleaming with lights here and there. I heard all of myself ticking like a clock. And the hands of the clock would in a moment step across some figure—I would do something from which there would be no drawing back. She, I-330, needs someone to think she is with me. And I need her, and what do I care for her "need." I will not be a blind for someone else—I won't.
Behind me, familiar steps, as though splashing through puddles. I no longer glance back; I know-it is S. He'll follow me to the door, then he will probably stand below, on the sidewalk, his gimlets drilling up, into my room—until the shades fall, concealing someone's crime. ...
He, my Guardian Angel, put a period to my thoughts. I decided—No, I won't. I decided.
When I came into my room and switched on the light, I did not believe my eyes: near the table stood O. Or, rather, hung, like an empty dress that had been taken off the body. It was as though not a single spring remained under her dress; her arms drooped, springless; her legs, her voice hung limply.
"I ... about my letter. You received it? Yes? I must know the answer, I must—right now."
I shrugged. Gloating, as if she were to blame for everything, I looked at her brimming blue eyes and delayed to answer. Then, with enjoyment, stabbing her with every separate word, I said, "An answer? Well ... You are right. Completely. About everything."
"Then ..." (she tried to cover her trembling with a smile, but I saw it). "Very well! I'll go-I'll go at once."
She hung over the table. Lowered eyes, limp arms, legs. The crumpled pink coupon of the other one was still on the table. I quickly opened the manuscript of "We" and hid the coupon— more, perhaps, from myself than from O.
"You see, I'm still writing. Already 170 pages ... It's turning into something so unexpected ..."
A voice, a shadow of a voice: "Do you remember ... on page seven ... I let a drop fall, and you ..."
Blue saucers-silent, hurried drops over the brim, down the cheeks, and words, hurried, over the brim. "I can't, I will go in a moment. . . . I'll never again ... let it be as you say. But I want, I must have your child-give me a child and I will go, I'll go!"
I saw all of her trembling under her unif, and I felt: in a moment, I too... I put my hands behind my back and smiled.
"You seem to be anxious for the Benefactor's Machine?"
And her words, like a stream over the dam: "It doesn't matter! But I will feel, I'll feel it within me. And then, if only for a few days ... To see, to see just once the little crease, here—like that one, on the table. Only one day!"
Three points: she, I, and the tiny fist there, on the table, with the plump fold....
Once, I remember, when I was a child, we were taken to the Accumulator Tower. On the very top landing, I bent over the glass parapet. Below, dots of people, and my heart thumped sweetly: What if? At that time I had merely seized the rail more firmly; now, I jumped.
"So you want it? Knowing that..."
Eyes dosed, as if facing the sun. A wet, radiant smile. "Yes, yes! I do!"
I snatched the pink coupon from under the manuscript—the other's coupon—and ran downstairs, to the controller on duty. O caught my hand, cried out something, but I understood her words only when I returned.
She sat on the edge of the bed, her hands locked tightly between her knees. "That was ... her coupon?"
"What does it matter? Well, yes, hers."
Something cracked. Or, perhaps, O merely stirred. She sat, hands locked in her knees, silently.
"Well? Hurry ..." I roughly seized her hand, and red spots (tomorrow they'll be blue) appeared on her wrist, by the plump childlike fold.
That was the last. Then—a click of the switch, all thought extinguished, darkness, sparks—I flew over the parapet, down....

Twentieth Entry

The Material of Ideas Zero Crag
Discharge—this is the most fitting definition. Now I see that it was precisely like an electrical discharge. The pulse of my recent days had grown ever drier, ever faster, ever more tense; the poles came ever closer—a dry crackling—another millimeter: explosion, then—silence.
Everything in me is very quiet and empty now, as in a house when everyone is gone and you are lying alone, sick, and hearing with utmost clarity the sharp, metallic ticking of your thoughts.
Perhaps this "discharge" has cured me finally of my tormenting "soul," and I've become again like all of us. At least, I can now visualize without any pain O on the steps of the Cube; I can see her in the Gas Bell. And if she names me there, in the Operational Section, it does not matter: in my last moment I shall piously and gratefully kiss the punishing hand of the Benefactor. Suffering punishment is my right in relation to the One State, and I will not yield this right. We, the numbers of our State, should not, must not give up this right— the only, and therefore the most precious, right that we possess.
My thoughts tick quietly, with metallic clarity. An unseen aero carries me off into the blue heights of my beloved abstractions. And there, in the purest, most rarefied air, I see my idea of "right" burst with the snap of a pneumatic tire. And I see clearly that it is merely a throwback to one of the absurd prejudices of the ancients—their notion of "rights."
There are clay ideas, and there are ideas forever carved of gold or of our precious glass. And, in order to determine the material of which an idea is made, it is enough to pour upon it a single drop of strong acid. One of these acids was known to the ancients too: reductio ad finem. I believe this is what they called it. But they were afraid of this poison, they preferred to see even a day heaven, even a toy heaven, rather than blue nothing. But we, thanks to the Benefactor, are adults, we need no toys.
Well, then, suppose a drop of acid is applied to the idea of "rights." Even among the ancients, the most mature among them knew that the source of right is might, that right is a function of power. And so, we have the scales: on one side, a grain, on the other a ton; on one side "I," on the other "We," the One State. Is it not clear, then, that to assume that the "I" can have some "rights" in relation to the State is exactly like assuming that a gram can balance the scale against the ton? Hence, the division: rights to the ton, duties to the gram. And the natural path from nonentity to greatness is to forget that you are a gram and feel yourself instead a millionth of a ton.
You, pink-cheeked, full-bodied Venusians, and you, Uranians, sooty as blacksmiths, I hear your murmur of objections in my blue silence. But you must learn to understand: everything great is simple; only the four rules of arithmetic are eternal and immutable. And only an ethic built on the four rules can be great, immutable, and eternal. This is the ultimate wisdom, the summit of the pyramid, which people, flushed with perspiration, kicking and gasping, have been climbing for centuries. And from this summit, all that is below, in the depths, where the residual something surviving in us from our savage ancestors still stirs like a heap of miserable worms, is alike. From this summit all these are alike: the unlawful mother—O; the murderer; the madman who dared to fling his verses into the face of the One State. And the judgment meted out to them is alike: untimely death. This is that divine justice the stone-house people had dreamed of in the rosy, naive light of the dawn of history. Their "God" punished blasphemy against the Holy Church as sternly as murder.
You, Uranians, as austere and dark as the ancient Spaniards who had the wisdom to burn offenders in blazing pyres, you are silent; I think you are on my side. But I hear the pink Venusians muttering something about torture, executions, a return to barbarian times. My dear friends, I pity you: you are incapable of philosophic-mathematical thought.
Human history ascends in circles, like an aero. The circles differ—some are golden, some bloody. But all are equally divided into three hundred and sixty degrees. And the movement is from zero-onward, to ten, twenty, two hundred, three hundred and sixty degrees—back to zero. Yes, we have returned to zero—yes. But to my mathematical mind it is clear that this zero is altogether different, altogether new. We started from zero to the right, we have returned to it from the left. Hence, instead of plus zero, we have minus zero. Do you understand?
I envisage this Zero as an enormous, silent, narrow, knife- sharp crag. In fierce, shaggy darkness, holding our breath, we set out from the black night side of Zero Crag. For ages we, the Colum-buses, have sailed and sailed; we have circled the entire earth. And, at long last, hurrah! The burst of a salute, and everyone aloft the masts: before us is a different, hitherto unknown side of Zero Crag, illumined by the northern lights of the One State— a pale blue mass, sparks, rainbows, suns, hundreds of suns, billions of rainbows....
What if we are but a knife's breadth away from the other, the black side of the crag? The knife is the strongest, the most immortal, the most brilliant of man's creations. The knife has been a guillotine; the knife is the universal means of solving all knots; along the knife's edge is the road of paradoxes—the only road worthy of a fearless mind.

Twenty-first Entry

An Author's Duty
The Ice Swells
The Most Difficult Love
Yesterday was her day, and once again she did not come, and once again she sent an inarticulate note, explaining nothing. But I am calm, I am completely calm. If nevertheless I follow the note's dictates, if I take down her coupon to the controller on duty and then, lowering the shades, sit in my room alone, it is not because I am unable to act against her wishes. Ridiculous! Of course not It is simply because, protected by the shades from all the plaster-healing smiles, I can quietly write these pages.
That is one. Second, I am afraid that if I lose I-330, I will also lose what is perhaps the only key to the disclosure of all the unknown quantities (the incident of the closet, my temporary death, and so on). And, even simply as the author of these notes, I feel that I am duty-bound to find the answers. Not to mention the fact that all unknowns are organically inimical to man, and homo sapiens is human in the full sense of the word only when his grammar is entirely free of question marks, when it has nothing but exclamation points, periods, and commas.
And so, guided, it seems to me, precisely by an author's obligation, I took an aero today at sixteen and proceeded once more to the Ancient House. I flew against a strong wind. The aero plowed with difficulty through the airy thickets, their invisible branches swishing and whipping at it The city beneath me seemed built entirely of blue blocks of ice. Suddenly—a cloud, a swift slanting shadow, and the ice turned leaden, swelled as the ice on a river in springtime, when you are standing on the bank and waiting: a moment, and everything will burst, spill over, whirl, and rush downstream. But minutes pass, and the ice still holds; and you feel as though you yourself were swelling, and your heart beats faster, faster, with mounting disquiet (But why am I writing all this, and whence these strange sensations? For there is surely no icebreaker capable of crushing the most transparent, most enduring crystal of our life....).
There was no one at the entrance to the Ancient House. I walked around it and found the old gatekeeper near the Green Wall. Her hand shielding her eyes, she was looking up. There, above the Wall—the sharp black triangles of some birds. Screaming, they dashed themselves against the firm, invisible barrier of electric waves, recoiled, and—back again over the Wall.
I saw their slanting shadows glide swiftly over her dark, wrinkled face, her swift glance at me.
"There's no one, no one here! No one! And no need to go in. No ..."
What does she mean, no need? And what a strange notion— regarding me only as someone's shadow! What if all of them are only my shadows? Was it not I who populated with them all these pages—just recently no more than white rectangular deserts? Without me, would they ever be seen by those whom I shall lead behind me along the narrow paths of lines?
Naturally, I said nothing of all this to her. From my own experience I know that the crudest thing is to make a person doubt his own reality, his three-dimensional—not any other— reality. I merely told her dryly that her job was to open the door, and she let me into the courtyard.
Empty. Quiet. Wind outside, behind the walls, distant as the day when, shoulder to shoulder, two as one, we came out from below, from the corridors —if, indeed, this ever really happened. I walked beneath stone archways where my steps, resounding from the damp vaults, seemed to fall behind me, as if someone followed on my heels. Yellow walls with scars of red brick watched me through the dark glass squares of their windows, watched me open the singing doors of barns, peer into corners, dead ends, nooks, and crannies. A gate in the fence, and a desolate vacant lot—memorial of the great Two Hundred Years' War. Rising from the earth-bare stony ribs, the yellow grinning jaws of walls, an ancient stove with a vertical chimney—a ship forever petrified among the stony splashes of red and yellow brick.
It seemed to me that I had seen those yellow teeth before, dimly, as through water, at the bottom of a deep lake. And I began to search. I stumbled into pits, tripped over rocks; rusty claws caught at my unif; sharp, salty drops of sweat crept down my forehead into my eyes....
It was not there! I could not find it anywhere— that exit from below, from the corridors. It was not there. But then, it might be better this way: more likelihood that all of it had been one of my senseless "dreams."
Exhausted, covered with dust and cobwebs, I had already opened the gate to return to the main yard. Suddenly a rustle behind me, splashing steps, and there, as I turned—the pink wing-ears, the double-curved smile of S.
Squinting, he bored through me with his gimlets, then asked, "Taking a stroll?"
I was silent. My hands were alien.
"Well, then, are you feeling better now?"
"Yes, thank you. I think I am returning to normal."
He released me—raised his eyes, threw back his head, and for the first time I noticed his Adam's apple.
Above us, at the height of no more than fifty meters, buzzed several aeros. By their low altitude, slow flight, and lowered black trunks of observation tubes, I recognized them: they were the aeros of the Guardians—not the usual group of two or three, but ten or twelve of them (unfortunately, I must confine myself to an approximate figure).
"Why are there so many today?" I ventured to ask.
"Why? Hm ... A true physician begins his cure with a healthy man, one who will get sick only tomorrow, or the day after tomorrow, or in a week. Prophylaxis, you seel"
He nodded, and plashed away across the stone slabs of the yard. Then he turned, and over his shoulder, "Be careful!"
I was alone. Quiet. Empty. Far above the Green Wall the wind, the birds were tossing about What did he mean?
My aero glided swiftly down the current. Light, heavy shadows of clouds; below—blue cupolas, cubes of glass ice turned leaden, swollen . . .
In the evening
I opened my manuscript to jot down in these pages some thoughts that I believe will prove useful (to you, my readers), thoughts about the great Day of Unanimity, which is approaching. And then I realized I could not write tonight. I was listening constantly to the wind as it flapped its dark wings against the window; I was constantly turning back, waiting. For what? I did not know. And when the familiar brownish-pink gills appeared in ray room, I confess I was glad. She sat down, modestly smoothed out the fold of her unif which fell between her knees, quickly plastered me all over with her smiles, a piece on every crack— and I felt myself pleasantly, firmly bound.
"You know, I came to class today (she works at the Child- Rearing Factory) and found a caricature on, the wall. Yes, yes, I assure you! They drew me as a kind of fish. Perhaps I am really ..."
"Oh, no, no, of course not," I hastened to say. (From nearby, there was really nothing in her face resembling gills, and my words about gills had been entirely wrong.)
"Well, anyway, that isn't important. But, you understand, the act itself. Naturally, I called out the Guardians. I am very fond of children, and I believe that the most difficult and noble love is— cruelty. Do you understand it?"
I certainly did! It echoed my own thoughts. I could not refrain from reading to her a fragment from my Twentieth Entry, beginning with "My thoughts tick quietly, with metallic clarity."
Without looking up, I saw the quivering of her brown-pink cheeks, drawing closer and closer to me, and now her dry, hard, almost pricking fingers were on my hands.
"Give it to me, give it to me! I will record it and have the children memorize it. We need this more than your Venusians, we need it—today, tomorrow, the day after tomorrow."
She glanced over her shoulder and almost whispered, "Have you heard? They say that on the Day of Unanimity ..."
I jumped up. "What—what do they say? What about the Day of Unanimity?"
The comfortable walls had disappeared. I instantly felt myself flung out, there, where the immense wind tossed over the roofs and the slanting twilit clouds sank lower and lower....
U resolutely, firmly grasped my shoulders, although I noticed that, as if resonating to my own agitation, her bony fingers trembled.
"Sit down, my dear, don't get upset. People say all sorts of things, it doesn't matter. And then—if only you need it, I shall be with you on that day. I'll leave my children with someone else and be with you; for you, my dear, are also a child, and you need ..."
"No, no." I waved her away. "Certainly not! Then you will really think that I am a child, that I cannot ... by myself ... Certainly not!" (I must confess that I had other plans for that day.)
She smiled. The unspoken meaning of the smile was obviously, "Ah, what an obstinate boy!" She sat down, eyes lowered, hands modestly straightening again the fold of her unif that dropped between her knees. And then she turned to something else. "I think I must decide . . . for your sake . . . No, I beg you, don't hurry me, I must still think about it. ..."
I did not hurry her, although I realized that I ought to be pleased, and that there was no greater honor than gracing someone's evening years.
All that night I was tormented by wings. I walked about shielding my head with my hands from the wings. And then, there was the chair. Not one of ours, not a modern glass chair, but an ancient wooden one. It moved like a horse—front right foot, rear left, front left, rear right. It ran up to my bed, climbed into it, and I made love to the wooden chair. It was uncomfortable and painful.
Amazing: can't anyone invent a remedy for this dream- sickness? Or else turn it into something rational, or even useful?

Twenty-second Entry

Congealed Waves Everything Is Being Perfected I Am a Microbe
Imagine yourself standing on the shore: the waves rise rhythmically, then, having risen, suddenly remain there— frozen, congealed. It seemed just as eerie and unnatural when our daily walk, prescribed by the Table of Hours, suddenly halted midway, and everyone was thrown into confusion. The last time something similar happened, according to our annals, was 119 years ago, when a meteorite dropped, smoking and whistling, right into the thick of the marching rows.
We walked as usual, in the manner of the warriors on Assyrian reliefs: a thousand heads, two fused, integral feet, two integral, swinging arms. At the end of the avenue, where the Accumulator Tower hummed sternly, a rectangle moved toward us. In front, behind, and on the sides—guards; in the middle—three people, the golden numbers already removed from their unifs. And everything was terrifyingly clear.
The huge clock atop the Tower was a face; leaning from the clouds, spitting down seconds, it waited indifferently. And then, exactly at six minutes past thirteen, something went wrong in the rectangle. It happened quite near me, and I saw every detail; I clearly remember the thin long neck and the network of blue veins on the temple, like rivers on the map of some tiny unknown world, and this unknown world was evidently a very young man. He must have noticed someone in our ranks; rising to his toes, he stretched his neck, and stopped. A click: one of the guards sent the blue spark of an electric whip across him, and he squealed thinly, like a puppy. Then—a series of distinct clicks, about every two seconds: a dick, and a squeal, a click, and a squeal.
We continued our rhythmic, Assyrian walk, and, looking at the graceful zigzags of the sparks, I thought: Everything in human society is being continually perfected—and should be. What a hideous weapon was the ancient whip—and how beautiful ...
But at this moment, like a nut slipping off a machine in full swing, a slender, pliant female figure broke from our ranks and with the cry "Enough! Don't dare to ... !" she threw herself into the midst of the rectangle. It was like that meteor, 119 years ago: the whole procession stopped dead, and our ranks were like the gray crests of waves congealed by a sudden frost.
For a moment I looked at her as a stranger, like everyone else. She was no longer a number—she was only a human being, she existed only as the metaphysical substance of an insult thrown in the face of the One State. But then one of her movements—turning, she swung her hips to the left—and all at once I felt: I know, I know this body, pliant as a whip! My eyes, my lips, my arms know it! At that moment I was completely certain of it.
Two of the guards stepped out to intercept her.
In a second, their trajectories will cross over that still limpid, mirrorlike point of the pavement—in a moment she will be seized. . . . My heart gulped, stopped, and without reasoning—is it allowed, forbidden, rational, absurd?—I flung myself toward that point.
I sensed upon me thousands of terrified, wide-open eyes, but this merely fed the desperate, gay, exulting strength of the hairy-armed savage who broke out of me, and he ran still faster. Only two steps remained. She turned....
Before me was a trembling, freckled face, red eyebrows.... It was not she, not I-330.
Wild burst of joy. I wanted to cry out something like "Right, hold her!" but I heard only a whisper. And on my shoulder—a heavy hand. I was held, I was being taken somewhere, I tried to explain to them. ... "But listen, but you must understand, I thought that..."
But how explain all of myself, all of my sickness, recorded in these pages? And I subsided and walked obediently. ... A leaf torn off a tree by a sudden blast of wind obediently falls downward, but on the way it whirls, catches at every familiar branch, fork, knot And I, too, was catching at every silent spherical head, at the transparent ice of the walls, at the blue spire of the Accumulator Tower piercing a cloud. At that moment, when an impenetrable curtain was just about to cut me off from this whole, beautiful world, I saw nearby, swinging his pink ear-wings, gliding over the mirror-smooth pavement, a huge, familiar head. And a familiar, flattened voice: "It is my duty to inform you that Number D-503 is ill and incapable of controlling his emotions. And I am sure that he was carried away by natural indignation...."
"Yes, yes." I seized at it. "I even cried 'Hold her!'" Behind my back: "You did not cry anything."
"Yes, but I wanted to—I swear by the Benefactor, I did."
For a second the gray, cold gimlet-eyes drilled through me. I don't know whether he saw within me that this was (almost) the truth, or whether he had some secret purpose of his own in sparing me again for a while, but he wrote out a note and gave it to one of those who held me. And I was free again, or, to be more exact, was returned again to the regular, endless Assyrian ranks.
The rectangle, containing both the freckled face and the temple with the map of bluish veins, disappeared around the corner, forever. We walked— a single million-headed body, and within each of us—that humble joy which probably fills the lives of molecules, atoms, phagocytes. In the ancient world this was understood by the Christians, our only predecessors (however imperfect) : humility is a virtue, and pride a vice; "We" is from God, and "I" from the devil.
And now I was marching in step with everyone— yet separated from them. I still trembled from the recent excitement, like a bridge after an ancient iron train rushed, clattering, across it. I felt myself. But only an eye with a speck of dust in it, an abscessed finger, an infected tooth feel themselves, are aware of their individuality; a healthy eye, finger, tooth are not felt—they seem nonexistent Is it not clear that individual consciousness is merely a sickness?
Perhaps I am no longer a phagocyte, busily and calmly devouring microbes (with bluish temples and freckles). Perhaps I am a microbe, and perhaps there are already thousands of them among us, still—like myself—pretending to be phagocytes...
What if today's essentially unimportant incident ... what if it is only a beginning, only the first meteorite of a hail of thundering fiery rocks poured by infinity upon our glass paradise?

Twenty-third Entry

The Dissolution of a Crystal If Only
It is said there are flowers that bloom only once in a hundred years. Why should there not be some that bloom once in a thousand, in ten thousand years? Perhaps we never knew about them simply because this "once in a thousand years" has come only today?
Blissfully, drunkenly, I walked down the stairs to the number on duty, and all around me, wherever my eyes fell, thousand- year-old buds were bursting into bloom. Everything bloomed—armchairs, shoes, golden badges, electric bulbs, someone's dark, shaggy eyes, the faceted columns of the banisters, a handkerchief someone dropped on the stairs, the table of the number on duty, and the delicately brown, speckled cheeks of U over the table. Everything was extraordinary, new, delicate, rosy, moist.
U took the pink coupon, and above her head, through the glass wall, the moon, pale blue, fragrant, swayed from an unseen branch. I pointed triumphantly at the moon and said, "The moon— you understand?"
U glanced at me, then at the number on the coupon, and I saw again that enchantingly modest, familiar movement of her hand, smoothing the folds of the unif between the angles of her knees.
"My dear, you don't look normal, you look sick for abnormality and sickness are the same thing. You are ruining yourself, but no one, no one will tell you that."
That "no one" is, of course, equated with the number on the coupon: I-330. Dear, marvelous U! Of course you are right: I am imprudent, I am sick, I have a soul, I am a microbe. But isn't blooming a sickness? Doesn't it hurt when a bud splits open? And don't you think that spermatozoa are the most terrible of microbes?
Back upstairs, in my room. In the wide-open calyx of the chair—I-330. I am on the floor, embracing her legs, my head in her lap. We do not speak. Silence, heartbeats . . . And I am a crystal, I dissolve in her. I feel with utmost clarity how the polished facets that delimit me in space are melting away, away—I vanish, dissolve in her lap, within her, I grow smaller and smaller and at the same time ever wider, ever larger, expanding into immensity. Because she is not she, but the universe. And for a moment I and this chair near the bed, suffused with joy, are one. And the magnificently smiling old woman at the gate of the Ancient House, and the wild jungle beyond the Green Wall, and some silver ruins on black ground, dozing like the old woman, and the slamming of a door somewhere, immeasurably far away—all this is in me, with me, listening to the beating of my pulse and rushing through the blessed second....
In absurd, confused, flooded words I try to tell her that I am a crystal, and therefore there is a door in me, and therefore I feel the happiness of the chair she sits in. But the words are so nonsensical that I stop, ashamed: I—and suddenly such ...
"Darling, forgive me! I don't know—I talk such nonsense, so foolishly...."
"And why do you think that foolishness is bad? If human foolishness had been as carefully nurtured and cultivated as intelligence has been for centuries, perhaps it would have turned into something extremely precious."
"Yes. ..." (It seems to me that she is right—how could she be wrong at this moment?)
"And for one foolish action—for what you did the other day during the walk—I love you still more, much more."
"But why did you torment me, why didn't you come, why did you send me your coupons and make me ..."
"Perhaps I had to test you? Perhaps I must know that you will do whatever I wish—that you are altogether mine?"
"Yes, altogether!"
She took my face—all of me—in her hands and raised my head. "And what about your 'duty of every honest number'? Eh?"
Sweet, sharp, white teeth; a smile. In the open calyx of the chair she is like a bee—a sting, and honey.
Yes, duties ... Mentally I turn the pages of my latest entries: not a hint of a thought anywhere that, actually, I should ...
I am silent. I smile ecstatically (and probably foolishly), look into her pupils, run with my eyes from one to the other, and in each of them I see myself: I, tiny, infinitesimal, am caught in these tiny rainbow prisons. And then again—bees—lips, the sweet pain of blooming ...
In every number there is an invisible, quietly ticking metronome, and we know the time exactly to within, five minutes without looking at a clock. But now my metronome had stopped, I did not know how much time had passed. Anxiously, I drew out the badge with my watch from under the pillow.
Thanks to the Benefactor! We still have twenty minutes. But minutes, so ridiculously short, are running fast, and I must tell her so much— everything, all of me: about O's letter, about that dreadful evening when I gave her a child; and also, for some reason, about my childhood—about the mathematician Plapa, about V-1, about my first time at the Day of Unanimity, when I cried bitterly because, on such a day, there turned out to be an inkspot on my unif. I-330 raised her head, leaned on her elbow. At the corners of her lips, two long, sharp lines, and the dark angle of raised eyebrows: a cross.
"Perhaps, on that day ..." She broke off, her brow darkening. She took my hand and pressed it hard. "Tell me, you will not forget me, you will remember me always?"
"Why do you speak like that? What do you mean? My darling!"
She was silent, and her eyes now looked past me, through me, far away. I suddenly heard the wind flapping huge wings against the glass (of course, this had gone on all the time, but I had not heard it until now), and for some reason I recalled the piercing birds over the top of the Green Wall.
She shook her head, as if to free herself of something. Again, for a second, she touched me with all of herself—as an aero touches the earth for a moment, springlike, before settling down.
"Well, give me my stockings now! Hurry!"
Her stockings, thrown on the table, rested on the open page of my manuscript (the 193rd). In my haste, I swept off the manuscript, the pages scattered, I would never be able to collect them in order again. And even if I did, there would be no real order; some gaps, some obstacles, some X's would remain.
"I can't go on this way," I said. "You are here, next to me, and yet you seem to be behind an ancient, opaque wall. I hear a rustling, voices behind the wall, but cannot make out the words; I don't know what is there. I cannot bear it. You are forever keeping something back, you've never told me where I was that time in the Ancient House, and what those corridors were, and why the doctor. Or, perhaps, this never really happened?"
I-330 put her hands on my shoulders, and slowly entered deep into my eyes. "You want to know everything?"
"Yes, I want to. I must." "And you won't be afraid to follow me anywhere, to the very end—wherever I might lead you?"
"Good. I promise you: after the holiday, if only ... Oh, by the way, how is your Integral doing? I always forget to ask—how soon?"
"No, what do you mean, 'if only? Again? 'If only' what?"
But she, already at the door: "You'll see yourself..."
I am alone. All that remains of her is a faint fragrance, reminiscent of the sweet, dry, yellow pollen of some flowers from behind the Wall. And also—the little hooks of questions firmly stuck within me—like those used by the ancients in catching fish (Prehistoric Museum).
Why did she suddenly think of the Integral?

Twenty-fourth Entry

The Limit of Function
To Cross Out Everything Easter
I am like a machine set at excessive speed: the bearings are overheated; another minute, and molten metal will begin to drip, and everything will turn to naught Quick—cold water, logic. I pour it by the pailful, but logic hisses on the red-hot bearings and dissipates into the air in whiffs of white, elusive steam.
Of course, it's clear: in order to determine the true value of a function it is necessary to take it to its ultimate limit And it is clear that yesterday's preposterous "dissolution in the universe," brought to its ultimate point, means death. For death is precisely the most complete dissolution of self in the universe. Hence, if we designate love as "L" and death as "D," then L = f(D). In other words, love and death...
Yes, exactly, exactly. This is why I am afraid of I-330, I resist her, I don't want to ... But why does this "I don't want" exist within me together with "I want"? That's the full horror of it—I long for last night's blissful death again. That's the horror of it, that even, today, when the logical function has been integrated, when it is obvious that death is implicit in this function, I still desire her, with my lips, arms, breast, with every millimeter of me....
Tomorrow is Unanimity Day. She will, of course, be there too, I'll see her, but only from a distance. From a distance—that will be painful, because I must, I am irresistibly drawn to be near her, so that her hands, her shoulder, her hair ... But I long even for this pain—let it come.
Great Benefactor! How absurd—to long for pain. Who doesn't know that pain is a negative value, and that the sum of pain diminishes the sum we call happiness? And hence ...
And yet—there is no "hence." Everything is blank. Bare.
In the evening
Through the glass walls of the house—a windy, feverishly pink, disquieting sunset. I turn my chair away from that intruding pinkness and turn the pages of my notes. And I can see: again I have forgotten that I am writing not for myself, but for you, unknown readers, whom I love and pity—for you who are still trudging somewhere below, behind, in distant centuries.
Well, then—about Unanimity Day, this great holiday. I have always loved it, since childhood. It seems to me that to us it has a meaning similar to that of "Easter" to the ancients. I remember, on the eve of this day I would prepare for myself a sort of hour calendar—then happily cross out each hour: an hour nearer, an hour less to wait. ... If I were certain that nobody would see it, honestly, I would carry such a little calendar with me even today, watching by it how many hours remain until tomorrow, when I will see—if only from a distance ...
(I was interrupted: they brought me a new unif, fresh from the factory. We usually receive new unifs for this day. In the hallway outside—steps, joyful exclamations, noise.)
I continue. Tomorrow I will see the spectacle which is repeated year in, year out, and yet is ever new, and ever freshly stirring: the mighty chalice of harmony, the reverently upraised arms. Tomorrow is the day of the annual elections of the Benefactor. Tomorrow we shall again place in the Benefactor's hands the keys to the imperishable fortress of our happiness.
Naturally, this is entirely unlike the disorderly, disorganized elections of the ancients, when-absurd to say—the very results of the elections were unknown beforehand. Building a state on entirely unpredictable eventualities, blindly—what can be more senseless? And yet apparently it needed centuries before man understood this.
Needless to say, among us, in this respect as in all others, there is no room for eventualities; nothing unexpected can occur. And the elections themselves are mainly symbolic, meant to remind us that we are a single, mighty, million-celled organism, that—in the words of the ancients—we are the Church, one and indivisible. Because the history of the One State knows of no occasion when even a single voice dared to violate the majestic unison.
It is said that the ancients conducted their elections in some, secret manner, concealing themselves like thieves. Some of our historians even assert that they came to the election ceremonies carefully masked. (I can imagine that fantastically gloomy sight: night, a square, figures in dark cloaks moving stealthily along the walls; the scarlet flame of torches flattened by the wind. ...) No one has yet discovered the full reason for all this secrecy; it is most likely that elections were connected with some mystical, superstitious, or even criminal rites. But we have nothing to conceal or be ashamed of; we celebrate elections openly, honestly, in broad daylight I see everyone voting for the Benefactor; everyone sees me voting for the Benefactor. And, indeed, how could this be otherwise, since "everyone" and "I" are a single "We." How infinitely more ennobling, sincere, and lofty this is than the cowardly, stealthy "secrecy" of the ancients! And also—how much more expedient. For even assuming the impossible—some dissonance in the usual monophony—the unseen Guardians are right there, in our ranks. They can immediately take note of the numbers of those who have strayed and save them from further false steps—thus saving the One State from them. And, finally, one more ...
Through the wall on the left—a woman hastily unfastening her unif before the glass door of the closet. And for a second, a glimpse of eyes, lips, two sharp rosy points.... Then the blind falls, and all that happened yesterday is instantly upon me, and I no longer know what "finally, one more" was meant to be, I want to know nothing about it, nothing! I want one thing—I-330. I want her with me every minute, any minute, always—only with me. And all that I have just written about Unanimity is unnecessary, entirely beside the point, I want to cross it out, tear it up, throw it away. Because I know (this may be blasphemy, but it is true), the only holiday for me is to be with her, to have her near me, shoulder to shoulder. And without her, tomorrow's sun will be nothing but a small circle cut of tin, and the sky, tin painted blue, and I myself ...
I snatch the telephone receiver. "I-330, is it you?" "Yes, I. You're calling so late."
"Perhaps it is not too late. I want to ask you ... I want you to be with me tomorrow. Darling ..."
I said the last word almost in a whisper. And for some reason, the memory of an incident this morning at the building site flashed before me. In jest, someone had placed a watch under a hundred-ton hammer—the hammer swung, a gust of wind in the face, and a hundred tons delicately, quietly came to rest upon the fragile watch.
A pause. It seems to me that I hear someone's whisper there, in her room. Then her voice: "No, I cannot. You understand—I would myself ... No, no, I cannot. Why? You will see tomorrow."

Twenty-fifth Entry

Descent from Heaven
The Greatest Catastrophe in History The Known Is Ended
Before the ceremony, everyone stood still and, like a solemn, slow canopy, the Hymn swayed over our heads—hundreds of trumpets from the Music Plant and millions of human voices— and for a second I forgot everything. I forgot the disquieting hints of I-330 about today's celebration; I think I forgot even her. I was the boy who had once wept on this day over a tiny spot on his unif, visible to no one but himself. No one around may see the black, indelible spots I am covered with, but I know that I—a criminal—have no right to be among these frank, wide-open faces. If I could only stand up and shout, scream out everything about myself. And let it mean the end—let it!—if only for a moment I can feel myself as pure and thoughtless as this childishly innocent blue sky.
All eyes were raised. In the unblemished morning blue, still moist with night's tears—a barely visible speck, now dark, now glowing in the sun's rays. It was He, the new Jehovah, coming down to us from heaven, as wise and loving-cruel as the Jehovah of the ancients. He came nearer and nearer, and millions of hearts rose higher and higher to meet Him. Now He sees us. And, together with Him, I mentally look down from above on the concentric circles of the platforms, marked by the thin blue dotted lines of our unifs, like cobweb circles spangled with microscopic suns (our gleaming badges). And in a moment, He will sit down in the center of the cobweb, the white wise Spider— the white-robed Benefactor, who has wisely bound us hand and foot with the beneficent nets of happiness.
But now His majestic descent from heaven was completed, the brass tones of the Hymn were silent, everyone sat down— and instantly I knew: all of this was indeed the finest cobweb; it was stretched tautly, it quivered—in a moment it would break and something unthinkable would happen ...
Rising slightly in my seat, I glanced around, and my eyes met lovingly anxious eyes running from face to face. Now one number raised his hand, and, with a scarcely noticeable movement of his fingers, he signaled to another. And then— an answering signal. And another. ... I understood: these were the Guardians. I knew they were alarmed by something; the cobweb, stretched, was quivering. And within me—as in a radio receiver set on the same wave length—there was an answering quiver. On the stage, a poet read a pre-election ode, but I did not hear a single word—only the measured swaying of a hexametric pendulum, and every movement brought nearer some unknown appointed hour. I was still feverishly scanning the rows-face after face, like pages—and still failing to find the only one, the one I sought, I had to find it, quickly, for in a moment the pendulum would tick, and then...
He, it was he, of course. Below, past the stage, the rosy wing- ears slid past over the gleaming glass, the running body reflected as a dark, doubly curved S. He hurried somewhere in the tangled passages among the platforms.
S, I-330—there is some thread that links them (all the time I've sensed this thread between them; I still don't know what it is; some day I'll disentangle it). I fastened my eyes on him; like a ball of cotton he rolled farther and farther, the thread trailing behind him. Now he stopped, now ...
Like a lightning-quick, high-voltage discharge: I was pierced, twisted into a knot. In my row, at no more than forty degrees from me, S stopped, bent down. I saw I-330, and next to her— the revoltingly thick-lipped, grinning R-13. My first impulse was to rush there and cry out, "Why are you with him today? Why didn't you want me to ... ?" But the invisible, beneficent cobweb tightly bound my hands and feet; with teeth clenched, I sat as stiff as iron, my eyes fixed on them. As now, I remember the sharp physical pain in my heart. I thought: If nonphysical causes can produce physical pain, then it is clear that...
Unfortunately, I did not bring this to conclusion. I recall only that something flashed about a "soul," and then the absurd ancient saying, "His heart dropped into his boots." And I grew numb. The hexameters were silent. Now it will begin.... But what?
The customary five-minute pre-election recess. The customary pre-election silence. But now it was not the usual prayerlike, worshipful silence: now it was as with the ancients, when our Accumulator Towers were still unknown, when the untamed sky had raged from time to time with "storms." This silence was the silence of the ancients before a storm.
The air—transparent cast iron. It seemed one had to open the mouth wide to breathe. The ear, tense to the point of pain, recorded, somewhere behind, anxious whispers, like gnawing mice. With lowered eyes, I saw before me all the time those two, I-330 and R, side by side, shoulder to shoulder—and on my knees, my hateful, alien, shaggy, trembling hands. ...
In everyone's hand, the badge with the watch. One. Two. Three ... Five minutes ... From the stage—the slow, cast-iron voice:
"Those in favor will raise their hands."
If only I could look into His eyes as in the past—directly and devotedly: "Here I am, all of me. Take me!" But now I did not dare. With a great effort, as though all my joints were rusty, I raised my hand.
The rustle of millions of hands. Someone's stifled "Ah!" And I felt that something had already begun, was dropping headlong, but I did not know what, and did not have the strength—did not dare-to look. ...
"Who is against?"
This always has been the most solemn moment of the ceremony: everyone continued sitting motionless, joyously bowing his head to the beneficent yoke of the Number of Numbers. But this time, with horror, I heard a rustling again, light as a sigh—more audible than the brass trumpets of the Hymn, Thus a man will sigh faintly for the last time in his life and all the faces around him turn pale, with cold drops on their foreheads.
I raised my eyes, and ...
It took one-hundredth of a second: I saw thousands of hands swing up—"against"—and drop. I saw the pale, cross-marked face of I-330, her raised hand. Darkness fell on my eyes.
Another hair's breadth. A pause. Silence. My pulse. Then, all at once, as at a signal from some mad conductor, shouts, crashing on all the platforms, the whirl of unifs swept in flight, the figures of the Guardians rushing about helplessly, someone's heels in the air before my eyes, and near them someone's mouth wide open in a desperate, unheard scream. For some reason, this etched itself in memory more sharply than anything else: thousands of silently screaming mouths, as on some monstrous movie screen.
And just as on a screen—somewhere far below, for a second—O's whitened lips. Pressed to the wall of a passage, she stood shielding her stomach with crossed arms. Then she was gone, swept away, or I forgot her because ...
This was no longer on a screen—it was within me, in my constricted heart, in my hammering temples. Over my head on the left, R-13 jumped suddenly up on the bench— spluttering, red, frenzied. In his arms—I-330, her unif torn from shoulder to breast, red blood on white. .. . She held him firmly around the neck, and he, repulsive and agile as a gorilla, was carrying her up, away, bounding in huge leaps from bench to bench. As during a fire in ancient days, everything turned red before me, and only one impulse remained—to jump, to overtake them. I cannot explain to myself where I found such strength, but, like a battering ram, I tore through the crowd, stepping on shoulders, benches—and now I was upon them; I seized R by the collar: "Don't you dare! Don't you dare, I say. Let her go. This very moment!" (My voice was inaudible—everyone shouted, everyone ran.)
"Who? What is it? What?" R turned, his sputtering lips shaking. He must have thought he had been seized by one of the Guardians.
"What? I won't have it, I won't allow it! Put her down—at once!"
He merely slapped his lips shut in anger, tossed his head, and ran on. And at this point—I am terribly ashamed to write about it, but I feel I must, I must record it, so that you, my unknown readers, may learn the story of my sickness to the very end— at this point I swung at his head. You understand—I struck him! I clearly remember this. And I remember, too, the feeling of release, the lightness that spread throughout my body from this blow.
I-330 quickly slipped down from his arms.
"Get away," she cried to R. "Don't you see, he's ... Get away, R, go!"
Baring his white, Negroid teeth, R spurted some word into my face, dived down, disappeared. And I lifted I-330 into my arms, pressed her firmly to myself, and carried her away.
My heart was throbbing—enormous—and with each heartbeat, a rush of such a riotous, hot wave of joy. And who cared if something somewhere had been smashed to bits— what did it matter! Only to carry her so, on and on ...
Evening. 22 O'clock.
It is with difficulty that I hold the pen in my hand: I am so exhausted after all the dizzying events of this morning. Is it possible that the sheltering, age-old walls of the One State have toppled? Is it possible that we are once again without house or roof, in the wild state of freedom, like our distant ancestors? Is there indeed no Benefactor? Against ... On Unanimity Day? I am ashamed, I am pained and frightened for them. But then, who are "they"? And who am I? "They," "We"- do I know?
She sat on the sun-heated glass bench, on the topmost platform, where I had brought her. Her right shoulder and below—the beginning of the miraculous, incalculable curve— bare; the thinnest, serpentine, red trickle of blood. She did not seem to notice the blood, the bared breast ... no, she saw it all—but this was precisely what she needed now, and if her unif were buttoned up, she would rip it open herself, she ...
"And tomorrow ..." she breathed greedily through gleaming, clenched, sharp teeth. "No one knows what tomorrow will be. Do you understand— I do not know, no one knows—tomorrow is the unknown! Do you understand that everything known is finished? Now all things will be new, unprecedented, inconceivable."
Below, the crowds were seething, rushing, screaming. But all that was far away, and growing farther, because she looked at me, she slowly drew me into herself through the narrow golden windows of her pupils. Long, silently. And for some reason I thought of how once, long ago, I had also stared through the Green Wall into someone's incomprehensible yellow eyes, and birds were circling over the Wall (or was this on some other occasion?).
"Listen: if nothing extraordinary happens tomorrow, I will take you there—do you understand?"
No, I did not understand. But I nodded silently. I was dissolved, I was infinitely small, I was a point...
There is, after all, a logic of its own (today's logic) in this condition: a point contains more unknowns than anything else; it need but stir, move, and it may turn into thousands of curves, thousands of bodies.
I was afraid to stir: what would I turn into? And it seemed to me that everyone, like me, was terrified of the slightest movement.
At this moment, as I write this, everyone sits in his own glass cage, waiting for something. I do not hear the humming of the elevator usual at this hour, I hear no laughter, no steps. Now and then I see, in twos, glancing over their shoulders, people tiptoe down the corridor, whispering....
What will happen tomorrow? What will I turn into tomorrow?

Twenty-sixth Entry

The World Exists A Rash
41° Centigrade
Morning. Through the ceiling, the sky—firm, round, ruddy- cheeked as ever. I think I would be less astonished if I had seen above me some extraordinary square sun; people in varicolored garments of animal skins; stone, untransparent walls, Does it mean, then, that the world—our world—still exists? Or is this merely by inertia? The generator is already switched off, but the gears still clatter, turning—two revolutions, three, and on the fourth they'll stop....
Are you familiar with this strange condition? You wake at night, open your eyes to blackness, and suddenly you feel you've lost your way—and quickly, quickly you grope around you, seeking something familiar, solid—a wall, a lamp, a chair. This was exactly how I groped around me, ran through the pages of the One State Gazette—quick, quick. And then:
Yesterday we celebrated Unanimity Day, which everyone has long awaited with impatience. For the forty-eighth time, the Benefactor, who has demonstrated his steadfast wisdom on so many past occasions, was elected by a unanimous vote. The celebration was marred by a slight disturbance, caused by the enemies of happiness. These enemies have, naturally, forfeited the right to serve as bricks in the foundation of the One State—a foundation renewed by yesterday's election. It is clear to everyone that taking account of their votes would be as absurd as considering the coughs of some sick persons in the audience as a part of a magnificent heroic symphony.
Oh, all-wise! Are we, after all, saved in spite of everything? Indeed, what objection can be raised to this most crystal clear of syllogisms?
And two lines further:
Today at twelve there will be a joint session of the Administrative Office, the Medical Office, and the Office of the Guardians. An important state action will take place within the next few days.
No, the walls are still intact. Here they are—I can feel them. And I no longer have that strange sensation that I am lost, that I am in some unknown place and do not know the way. And it's no longer surprising that I see the blue sky, the round sun. And everyone—as usual—is going to work.
I walked along the avenue with especially firm, ringing steps, and it seemed to me that everybody else walked with the same assurance. But when I turned at a crossing, I saw that everybody shied off sideways from the corner building, gave it a wide berth—as if a pipe had burst there and cold water were gushing out, making it impossible to use the sidewalk.
Another five, ten steps, and I was also showered with cold water, shaken, thrown off the sidewalk. ... At the height of some two meters a rectangular sheet of paper was pasted on the wall, bearing an incomprehensible, venomously green inscription:
And beneath it, the S-shaped back, transparent wing-ears, quivering with anger, or excitement. His right hand raised, his left stretched helplessly back, like a hurt, broken wing, he was leaping up, trying to tear off the paper—and could not reach it, every time just short of touching it.
Each passerby was probably deterred by the same thought: If I come over, just I of all these others—won't he think I'm guilty of something and therefore trying ...
I confess to the same thought. But I recalled the many times when he was truly my Guardian Angel, the many times he saved me—and I boldly walked up to him, stretched my hand, and pulled off the sheet.
S turned, quickly bored his gimlets into me, to the very bottom, found something there. Then he raised his left eyebrow and winked with it at the wall where MEPHI had just hung. And flicked a corner of a smile at me, which seemed somehow astonishingly gay. But then, it was really nothing to wonder at. A physician will always prefer a rash and a forty- degree fever to the tormenting, slowly rising temperature of the incubation period: at least, the nature of the illness is clear. The MEPHI scattered on the walls today is the rash. I understood the smile.*
* I must confess that I discovered the true reason for this smile only after many days filled to the brim with the strangest and most unexpected events.
Steps down to the underground, and underfoot, on the immaculate glass of the stairs—again the white sheet: MEPHI. And on the wall below, on a bench, on a mirror in the car (evidently pasted hurriedly, awry), everywhere the same white, frightening rash.
In the silence, the distinct hum of the wheels was like the noise of inflamed blood. Someone was touched on the shoulder; he started and dropped a roll of papers. And on my left, another—reading the same line in his newspaper over and over, the paper trembling faintly. I felt that everywhere—in the wheels, hands, newspapers, eyelashes—the pulse was beating faster and faster. And, perhaps, today, when I get there with I-330, the temperature will be thirty-nine, forty, forty one degrees centigrade-marked on the thermometer by a black line....
At the dock—the same silence, humming like a distant, invisible propeller. The machines stand glowering silently. And only the cranes are gliding, scarce audibly, as if on tiptoe, bending down, grasping in their claws the pale-blue blocks of frozen ah- and loading them into the tanks of the Integral: we are already preparing it for the test flight.
"Well, do you think we'll finish loading in a week?" I ask the Second Builder. His face is like fine china, embellished with sweet pale blue and delicately rosy flowers (eyes, lips); but today they are somehow faded, washed away. We calculate aloud, but I break off in the middle of a word and stand there, gaping: high under the cupola, on the blue block just lifted by the crane—a scarcely visible white square, a pasted sheet of paper. And all of me shakes—could it be with laughter? Yes, I hear myself laughing (do you know the feeling when you hear your own laughter?).
"No, listen. ..." I say. "Imagine yourself in an ancient plane; the altimeter shows five thousand meters; the wing snaps, you plunge down like a tumbler pigeon, and on the way you calculate: 'Tomorrow, from twelve to two . . . from two to six ... at six—dinner ...' Isn't that absurd? But that's exactly what we are doing now!"
The little blue flowers stir, bulge. What if I were made of glass, and he could see that in some three or four hours ...

Twenty-seventh Entry

TOPICS: None—Impossible
I am alone in endless corridors—the same ones, under the Ancient House. A mute, concrete sky. Water dripping somewhere on stone. Familiar, heavy, opaque door—and a muted hum behind it.
She said she would come out to me exactly at sixteen. But it is already five minutes past sixteen, ten, fifteen—no one. For a second I am the old I, terrified that the door might open. Five more minutes, and if she does not come ...
Water dripping somewhere on stone. No one. With anguished joy I feel—I'm saved. I slowly walk back along the corridor. The quivering dotted line of bulbs on the ceiling grows dimmer and dimmer. . . .
Suddenly, a door clicks hastily behind me, the quick patter of feet, softly rebounding from the walls, the ceiling—and there she is—light, airy, somewhat breathless with running, breathing through her mouth.
"I knew you would be here, you'd come! I knew— you, you ..."
The spears of her eyelashes spread open, they let me in— and ... How describe what it does to me— this ancient, absurd, miraculous ritual, when her lips touch mine? What formula can express the storm that sweeps everything out of my soul but her? Yes, yes, my soul—laugh if you will.
Slowly, with an effort, she raises her lids—and her words come slowly, with an effort "No, enough .. . later. Let us go now."
The door opens. Stairs—worn, old. And an in. tolerably motley noise, whistling, light...
Nearly twenty-four hours have passed since then, and everything has settled down to some extent within me. And yet it is extremely difficult to describe what happened, even approximately. It is as if a bomb had been exploded in my head and open mouths, wings, shouts, leaves, words, rocks- piled, side by side, one after the other....
I remember my first thought was: Quick, rush back! It seemed clear to me: while I had waited in the corridor, they had managed somehow to blow up or destroy the Green Wall. And everything from out there had swept in and flooded our city, which had long ago been purged of the lower world.
I must have said something of the kind to I-330. She laughed. "Oh, no! We've simply come out beyond the Green Wall." I opened wide my eyes: face to face with me, in wide-awake reality, was that which hitherto had not been seen by any living man except diminished a thousandfold, muted and dimmed by the thick, cloudy glass of the Wall.
The sun ... this was not our sun, evenly diffused over the mirror-smooth surface of our pavements.
These were living fragments, continually shifting spots, which dazed the eyes and made the head reel. And the trees, like candles—rising up into the sky itself; like spiders crouching on the earth with gnarled paws; like mute green fountains ... And everything was crawling, stirring, rustling. . . . Some shaggy little ball dashed out from underfoot. And I was frozen to the spot, I could not make a step, because under my feet was not a level surface— you understand—not a firm, level surface, but something revoltingly soft, yielding, springy, green, alive.
I was stunned by it all, I gasped, I gagged— perhaps this is the most accurate word. I stood, clutching at some swaying bough with both hands.
"It's nothing, it's nothing! It's only in the beginning, it will pass. Don't be afraid!"
Next to I-330, against the green, dizzyingly shifting latticework, somebody's finest profile, paper, thin. . . . No, not somebody's—I know him. I remember—it is the doctor. No, no, my mind is clear, I see everything. Now they are laughing; they have seized me by the arms and drag me forward. My feet get tangled, slip. Before us—moss, hillocks, screeching, cawing, twigs, tree trunks, wings, leaves, whistles....
Then suddenly the trees spread out, run apart. A bright green clearing. In the clearing—people ... Or—I don't know what to call them—perhaps, more precisely, beings.
And here comes the most difficult part of all, because this transcended every limit of probability. And now it was clear to me why I-330 had always stubbornly refused to speak about it: I should not have believed her anyway—not even her. Perhaps, tomorrow I will not believe even myself—even these notes.
In the clearing, around a bare, skull-like rock, there was a noisy crowd of three or four hundred ... people—I must say "people"—it is difficult to call them anything else. Just as on the platforms in our Plaza one sees at first only familiar faces, so here I first saw only our gray-blue unifs. A second more, and there, among the unifs, clearly and simply—black, red, golden, bay, roan, and white people—they must have been people. All were without clothing and all were covered with short, glossy fur, like the fur that can be seen by anyone on the stuffed horse in the Prehistoric Museum. But the females had faces exactly like those of our women: delicately rosy and free of hair, as were also their breasts—large, firm, of splendid geometric form. The males had only parts of their faces hairless— like our ancestors.
All this was so incredible, so unexpected, that I stood calmly (yes, calmly!) and looked. It was the same as with a scale: you overload one side, and then, no matter how much more you add, the arrow won't move.
Suddenly, I was alone. I-330 was no longer with me—I didn't know where or how she had disappeared. Around me, only those beings, their furry bodies glowing like satin in the sun. I seized some-one's hot, firm, raven shoulder. 'For the Benefactor's sake, tell me—where did she go? Why, just now, just a moment ago ..."
Stern, shaggy eyebrows turned to me. "Sh-sh! Quiet!" And he nodded shaggily toward the center of the clearing, toward the yellow, skull-like stone. There, above the heads, above everyone, I saw her. The sun shone from behind her, directly into my eyes, and all of her stood out sharp, coal-black against the blue cloth of the sky—a charcoal silhouette etched on blue. Just overhead, some clouds floated by. And it seemed that not the clouds, but the stone, and she herself, and with her the crowd and the clearing were gliding as silently as a ship, and the earth itself, grown light, was floating underfoot.... "Brothers ..." She spoke. "Brothers! You all know: there, in the city behind the Wall, they are building the Integral. And you know: the day has come when we shall break down the Wall—all walls—to let the green wind blow free from end to end—across the earth. But the Integral is meant to take these walls up there, into the heights, to thousands of other earths, whose fires will rustle to you tonight through the black leaves. ..."
Waves, foam, wind against the stone: "Down with the Integral! Down!"
"No, brothers, not down. But the Integral must be ours. On the day when it first rises into the sky, we shall be in it. Because the Builder of the Integral is with us. He has come out from behind the Wall, he has come here with me, to be among you. Long live the Builder!"
A moment, and I was somewhere above. Beneath me— heads, heads, heads, wide-open shouting mouths, arms flashing up and falling. It was extraordinary, intoxicating: I felt myself above all others. I was I, a separate entity, a world. I had ceased to be a component, as I had been, and become a unit.
And now—with a dented, crumpled, happy body, as happy as after a love embrace—I am below, right near the stone. Sun, voices from above, I-330 smiling. A golden-haired, satiny- golden woman, spreading the fragrance of grass. In her hands, a cup, apparently of wood. She takes a sip from it with scarlet lips and hands it to me, and greedily, with closed eyes, to quench the fire, I drink the sweet, stinging, cold, fiery sparks.
And then—my blood and the whole world—a thousand times faster. The light earth flies like down. And everything is light, and simple, and clear.
And now, I see the huge, familiar letters, MEPHI, on the stone, and for some reason this is right and necessary—it is the strong, simple thread that links everything together. I see a crude image—perhaps on the same stone: a winged youth with a transparent body and, where the heart should be, a dazzling, crimson-glowing coal. And again—I understand this coal. ... Or no: I feel it—just as, without hearing, I feel every word (she is speaking from above, from the stone). And I feel that everybody breathes together—and everybody will fly together somewhere, like the birds over the Wall that day...
From behind, from the densely breathing crowd of bodies—a loud voice: "But this is madness!"
And then it seems that I—yes, I believe it was I—jumped up on the stone. Sun, heads, a green serrated line against the blue, and I shout, "Yes, yes, madness! And everyone must lose his mind, everyone must! The sooner the better! It is essential—I know it."
Next to me, I-330. Her smile—two dark lines: from the ends of her lips—up, at an angle. And the coal is now within me, and all this is instant, easy, just a bit painful, beautiful....
After that, only broken, separate fragments.
Slowly, just overhead—a bird. I see: it is alive, like me. Like a man it turns its head right, left, and black, round eyes drill into me....
Another fragment: a back, with shiny fur the color of old ivory. A dark insect with tiny, transparent wings crawls along the back, and the back twitches to drive it off, then twitches again....
Another fragment: the shadow of the leaves-interlaced, latticed. In the shadow people are lying and chewing something that resembles the legendary food of the ancients—a long yellow fruit and a piece of something dark. A woman thrusts it into my hand, and it is funny: I don't know whether I can eat it.
Again—a crowd, heads, feet, hands, mouths. Faces flash momentarily and disappear, burst like bubbles. And for a moment—or did it merely seem to me?—transparent, flying wing-ears. With all my strength I press the hand of I-330. She glances back. "What is it?"
"He is here-----It seemed to me ..."
"He? Who?"
"S ... just a moment ago—in the crowd ..."
The coal-black, thin eyebrows rise to the temples: sharp triangle, a smile. I do not understand why she is smiling; how can she smile?
"Don't you see—don't you see what it means if he or any of them is here?"
"Silly! Would it occur to anyone there, inside the Wall, that we are here? Try to remember-did you ever think that it was possible? They are hunting for us there—let them! You're dreaming."
She smiles lightly, gaily, and I smile. The earth-intoxicated, light, gay—floats. ...

Twenty-eighth Entry

Two Women
Entropy and Energy
The Opaque Part of the Body
If your world is like the world of our distant forebears, imagine that you have stumbled upon a sixth, a seventh continent in the ocean—some Atlantis with fantastic labyrinth-cities, people soaring in the air without the aid of wings or aeros, rocks lifted by the power of a glance—in short, things that would never occur to you even if you suffer from dream- sickness. This is how I felt yesterday. Because, you understand—as I have told you before—not one of us has been beyond the Wall since the Two Hundred Years' War.
I know: it is my duty before you, my unknown friends, to tell in greater detail about the strange and unexpected world that revealed itself to me yesterday. But I am still unable to return to that. There is a constant flood of new and new events, and I cannot collect them all: I lift the edges of my unif, I hold out my palms, and yet whole pailfuls spill past, and only drops fall on these pages.
First I heard loud voices behind my door, and recognized the voice of I-330, firm, metallic, and the other—almost inflexible, like a wooden ruler— the voice of U. Then the door flew open with a crash and catapulted both of them into my room. Yes, exactly—catapulted.
I-330 put her hand on the back of my chair and smiled at the other over her right shoulder, only with her teeth. I would not like to be faced with such a smile.
"Listen," I-330 said to me. "This woman, it appears, has set herself the task of protecting you from me, like a small child. Is that with your permission?"
And the other, her gills quivering, "Yes, he is a child. He is! That is the only reason he doesn't see that you're with him ... that it's only in order to ... that it is all a game. Yes. And it's my duty ..."
For a moment, in the mirror—the broken, jumping line of my eyebrows. I sprang up and, with difficulty restraining within me the other with the shaking hairy fists, with difficulty squeezing out each word through my teeth, I threw at her, straight at the gills, "Out! Th-this very moment! Get out!"
The gills swelled out, brick red, then drooped, turned gray. She opened her mouth to say something, then, saying nothing, snapped it shut and walked out.
I rushed to I-330. "I'll never—I'll never forgive myself! She dared—to you? But you don't think that I think, that . . . that she ... It's all because she wants to register for me, and I..."
"Fortunately, she won't have time to register. And I don't care if there are a thousand like her. I know you will believe me, not the thousand. Because, after what happened yesterday, I am open to you—all of me, to the very end, just as you wanted. I am in your hands, you can—at any moment ..." "What do you mean—at any moment?" And immediately I understood. The blood rushed to my ears, my cheeks. I cried. "Don't, don't ever speak to me about it! You know that it was the other I, the old one, and now ..."
'"Who can tell? A human being is like a novel: until the last page you don't know how it will end. Or it wouldn't be worth reading. ..."
She stroked my head. I could not see her face, but I could tell by her voice: she was looking far, far off, her eyes caught by a cloud, floating soundlessly, slowly, who knows where. . . .
Suddenly she thrust me away—firmly but tenderly. "Listen, I've come to tell you that these may be the last days we ... You know—the auditoriums have been canceled as of this evening."
"Yes. And as I walked past, I saw—they were preparing something in the auditoriums: tables, medics in white."
"But what can it mean?"
"I don't know. No one knows as yet. And that's the worst of it But I feel—the current is switched on, the spark is running. If not today, then tomorrow. . . . But perhaps they won't have time enough."
I have long ceased to understand who "They" are, who are "We." I do not know what I want— whether I want them to have time enough, or not. One thing is clear to me: I-330 is now walking on the very edge—and any moment...
"But this is madness," I say. "You—and the One State. It is like putting a hand over the muzzle of a gun and hoping to stop the bullet. It's utter madness!"
A smile. " 'Everyone must lose his mind—the sooner the better.' Somebody said this yesterday. Do you remember? Out there ..."
Yes, I have it written down. Hence, it really happened. Silently I stare into her face: the dark cross is especially distinct on it now.
"Darling, before it is too late ... If you want, I will leave everything, I will forget it all—let's go together there, beyond the Wall, to those ... whoever they are."
She shook her head. Through the dark windows of her eyes, deep within her, I saw a flaming oven, sparks, tongues of fire leaping up, a heaping pile of dry wood. And it was clear to me: it was too late, my words would no longer avail....
She stood up. In a moment she would leave. These might be the last days—perhaps the last minutes. ... I seized her hand.
"No! Just a little longer—oh, for the sake ... for the sake ..."
She slowly raised my hand, my hairy hand which I hated so much, toward the light. I wanted to pull it away, but she held it firmly.
"Your hand ... You don't know—few know it— that there were women here, women of the city, who loved the others. You, too, must have some drops of sunny forest blood. Perhaps that's why I..."
A silence. And strangely—this silence, this emptiness made my heart race madly. And I cried, "Ah! You will not go! You will not go until you tell me about them, because you love ... them, and I don't even know who they are, where they are from. Who are they? The half we have lost? H2 and O? And in order to get H2O—streams, oceans, waterfalls, waves, storms—the two halves must unite...."
I clearly remember every movement she made. I remember how she picked up from the table my glass triangle, and while I spoke, she pressed its sharp edge to her cheek; there was a white line on the cheek, then it had filled with pink and vanished. And how strange that I cannot recall her words, especially at first—only fragmentary images, colors.
I know that in the beginning she spoke about the Two Hundred Years' War. I saw red on the green of grass, on dark clay, on blue snow—red, undrying pools. Then yellow, sun parched grasses, naked, yellow, shaggy men and shaggy dogs—together, near swollen corpses, canine, or perhaps human. ... This, of course, outside the Wall. For the city had already conquered, the city had our present food, synthesized of petroleum.
And almost from the very sky, down to the ground—black, heavy, swaying curtains: slow columns of smoke, over woods, over villages. Stifled howling—black endless lines driven to the city—to be saved by force, to be taught happiness.
"You have almost known all this?"
"Yes, almost."
"But you did not know—few knew—that a small remnant still survived, remained there, outside the Wall. Naked, they withdrew into the woods. They learned how to live from trees, from animals and birds, from flowers and the sun. They have grown a coat of fur, but under the fur they have preserved their hot, red blood. With you it's worse: you're overgrown with figures; figures crawl all over you like lice. You should be stripped of everything and driven naked into the woods. To learn to tremble with fear, with joy, with wild rage, with cold, to pray to fire. And we, Mephi—we want..."
"No, wait! 'Mephi'? What's 'Mephi'?"
"Mephi? It is an ancient name, it's he who ... Do you remember—out there, the image of the youth drawn on the stone? Or no, I'll try to say it in your language, it will be easier for you to understand. There are two forces in the world— entropy and energy. One leads to blissful quietude, to happy equilibrium; the other, to destruction of equilibrium, to tormentingly endless movement.
Entropy was worshiped as God by our—or, rather, your— ancestors, the Christians. But we anti-Christians, we..."
At this moment, there was a barely audible, a whispered knock at the door, and the man with the squashed face, with the forehead pushed low over his eyes, who had often brought me notes from I-330, burst into the room. He rushed up to us, stopped, his breath hissing like an air pump, unable to say a word. He must have run at top speed.
"What is it! What happened?" She seized him by the hand.
"They're coming-here ..." he finally panted. "Guards ... and with them that—oh, what d'you call him ... like a hunchback..."
"Yes! They're right here, in the house. They'll be here in a moment Quick, quick!"
"Nonsense! There's time. ..." She laughed, and in her eyes- sparks, gay tongues of flame.
It was either absurd, reckless courage—or something else, still unknown to me.
'For the Benefactor's sake! But you must realize— this is..."
"For the Benefactor's sake?" A sharp triangle-a smile.
"Well,. then ... for my sake ... I beg you."
"Ah, and I still had to talk to you about a certain matter.... Oh, well, tomorrow..."
She gaily (yes, gaily) nodded to me; the other, coming out for a fraction of a second from under his forehead, nodded too. And then I was alone.
Quick, to the table. I opened my notes, picked up a pen. They must find me at this work, for the benefit of the One State. And suddenly—every hair on my head came alive and separate, stirring: What if they take it and read at least one page—of these, the last ones?
I sat at the table, motionless—and saw the trembling of the walls, the trembling of the pen in my hands, the swaying, blurring of the letters. . . .
Hide it? But where? Everything is glass. Burn it? But they will see from the next rooms, from the hall. And then, I could not, I was no longer able to destroy this anguished—perhaps most precious— piece of myself.
From the distance, in the corridor, voices, steps. I only managed to snatch a handful of the sheets and thrust them under myself. And now I was riveted to the chair, which trembled with every atom. And the floor under my feet—a ship's deck. Up and down....
Shrinking into a tiny lump, huddling under the shelter of my own brow, I saw stealthily, out of the corner of my eye, how they went from room to room, beginning at the right end of the hallway, and coming nearer, nearer. . . . Some sat benumbed, like me; others jumped up to meet them, throwing their doors wide open—lucky ones! If I could also ...
"The Benefactor is the most perfect disinfection, essential to mankind, and therefore in the organism of the One State no peristalsis . . ." With a jumping pen I squeezed out this utter nonsense, bending ever lower over the table, while in my head there was a crazy hammering, and with my back I heard the door handle click. A gust of air. The chair under me danced....
With an effort I tore myself away from the page and turned to my visitors. (How difficult it is to play games.. . . Who spoke to me of games today?) They were led by S. Glumly, silently, quickly his eyes bored wells in me, in my chair, in the pages quivering under my hand. Then, for a second-familiar, everyday faces on the threshold, one separating from among them—inflated, pink-brown gills. . . .
I recalled everything that had taken place in this room half an hour ago, and it was clear to me that in a moment she ... My whole being throbbed and pulsed in that (fortunately, untransparent) part of my body which covered the manuscript.
U approached S from behind, cautiously touched his sleeve, and said in a low voice, "This is D-503, the Builder of the Integral. You must have heard of him. He is always working here, at his table.... Doesn't spare himself at all!"
And I had ... What an extraordinary, marvelous woman.
S slid over to me, bent over my shoulder, over the table. I tried to cover the writing with my elbow, but he shouted sternly, "You will show me what you have there, instantly!"
Flushed with shame, I held the paper out to him. He read it, and I saw a smile slip out of his eyes, flick down his face, and settle somewhere in the right corner of his lips, with a faint quiver of its tail. ...
"Somewhat ambiguous. Nevertheless ... Well, continue: we shall not disturb you any more."
He plashed away, like paddles on water, toward the door, and every step he made returned to me gradually my feet, my hands, my fingers. My soul again spread equally throughout my body. I was able to breathe.
And the last thing: U lingered a moment in my room, came over to me, bent to my ear, and in a whisper, "It's your luck that I..."
What did she mean by that?
Later in the evening I learned that they had taken away three numbers. However, no one speaks aloud about this, or about anything that is happening these days (the educational influence of the Guardians invisibly present in our midst). Conversations deal chiefly with the rapid fall of the barometer and the change of weather.

Twenty-ninth Entry

Threads on the Face Sprouts
Unnatural Compression
Strange: the barometer is falling, but there is still no wind. Quiet Somewhere above, the storm that is still inaudible to us has started. Clouds are rushing madly. They are still few— separate jagged fragments. And it seems as if a city has already been overthrown up above, and pieces of walls and towers are tumbling down, growing before our eyes with terrifying speed—nearer and nearer; but they will still fly through blue infinity before they drop to the very bottom, where we are.
And here, below, there is silence. In the air-thin, incomprehensible, almost invisible threads. Every autumn they are carried here from outside, from beyond the Wall. Slowly, they float—and suddenly you feel something alien, Invisible on your face; you want to brush it off, but no, you cannot; you cannot rid yourself of it.
There are especially many of these threads along the Green Wall, where I walked this morning. I-330 asked me to meet her in the Ancient House-in our old "apartment" I was approaching the opaque mass of the Ancient House when I heard behind me someone's short, rapid steps and hurried breathing. I glanced back: O was trying to catch up with me.
All of her was firmly rounded in some special, somehow complete way. Her arms, the cups of her breasts, her entire body, so familiar to me, filled out, rounded, stretched her unif; in a moment, it seemed, they would break the thin doth and burst into the sunlight. And I thought: Out there, in the green jungles, the sprouts push as stubbornly through the earth in spring—hurrying to send out branches, leaves, to bloom.
For several seconds she was silent, her blue eyes looking radiantly into my face.
"I saw you on Unanimity Day."
"I saw you too ..." And I remembered instantly how she had stood below, in the narrow passageway, pressing herself to the wall and shielding her stomach with her arms. Involuntarily, I glanced at it, round under the unif.
She evidently caught my glance. All of her turned roundly pink. A pink smile: "I am so happy, so happy ... I am full—you know, to the brim. I walk about and hear nothing around me, listening all the time within, inside me ..."
I was silent. There was something foreign on my face, disturbing, but I could not rid myself of it. Then suddenly, still glowing with blue radiance, she seized my hand—and I felt her lips on it ... It was the first time in my life this happened to me. Some unknown, ancient caress—causing me such shame and pain that I (too roughly, perhaps) pulled away my hand.
'You've lost your mind! No, that isn't ... I mean, you ... Why such happiness? Have you forgotten what awaits you? If not now, in a month, in two months..."
The light went out of her; all her roundness crumpled, shriveled at once. And in my heart—an unpleasant, a painful compression, connected with a sense of pity. (But the heart is nothing but an ideal pump; compression, shrinkage, the sucking in of fluid by a pump are technical absurdities. It is clear, then, how essentially preposterous, unnatural, and morbid are the "loves," "pities," and all the other nonsense that causes such compressions!)
Silence. On the left, the foggy green glass of the Wall. Ahead, the dark red massive house. And these two colors, adding up, produced within me what I thought a brilliant idea.
"Wait! I know how to save you. I'll free you of the need to die after seeing your child. You will be able to nurse it—you understand—you'll watch it grow in your arms, round out, fill up, and ripen like a fruit..."
She trembled violently and clutched at me.
"Do you remember that woman ... that time, long ago, during our walk? Well, she is here now, in the Ancient House. Come with me to her; I promise, everything will be arranged at once."
I saw already in my mind's eye how, together with I-330, we led her through the corridors—I saw her there, among the flowers, grasses, leaves. ... But she recoiled from me; the horns of her rosy crescent quivered and bent down.
"It's that one," she said.
"I mean ..." I was embarrassed for some reason. "Well, yes, it is."
"And you want me to go to her—to ask her—to ... Don't even dare to speak to me about it again!"
Stooping, she walked rapidly away. Then, as if suddenly remembering something, she turned and cried, "So I will die— I don't care! And it doesn't concern you—what does it matter to you?"
Silence. Pieces of blue walls and towers tumble from above, grow larger with terrifying speed, but they must still fly hours— perhaps days—through infinity. The invisible threads float slowly, settle on my face, and it's impossible to shake them off, to rid myself of them.
I slowly walk to the Ancient House. In my heart, an absurd, agonizing compression....

Thirtieth Entry

The Final Number Galileo's Mistake Would It Not Be Better?
Here is my conversation with I-330 yesterday, at the Ancient House, in the midst of motley, noisy colors—reds, greens, bronze-yellows, whites, oranges—stunning the mind, breaking up the logical flow of thought. . . . And all the time, under the frozen, marble smile of the pug-nosed ancient poet.
I reproduce this conversation to the letter—for it seems to me that it will be of vast, decisive importance to the destiny of the One State—nay, of the entire universe. Besides, perhaps, my unknown readers, you will find in it a certain vindication of me....
I-330 flung everything at me immediately, without preliminaries. "I know: the Integral is to make its first, trial flight the day after tomorrow. On that day we shall seize it"
"What? The day after tomorrow?"
"Yes. Sit down, calm yourself. We cannot lose a minute. Among the hundreds rounded up at random by the Guardians last night there were twelve Mephi. If we delay a day or two, they'll perish."
I was silent.
"To observe the test, they have to send you electricians, mechanics, doctors, meteorologists. Exactly at twelve— remember this—when the lunch bell will ring and everyone will go to the dining room, we shall remain in the corridor, lock them in, and the Integral is ours.... Do you understand— it must be done, at any cost. The Integral in our hands will be the weapon that will help us finish everything quickly, painlessly, at once. Their aeros —ha! Insignificant gnats against a falcon. And then— if it becomes essential—we can simply direct the motor exhausts downward, and by their work alone..."
I jumped up. "It's unthinkable! Absurd! Don't your realize that what you're planning is revolution?"
"Yes, revolution! Why is this absurd?"
"It is absurd because there can be no revolution. Because our—I am saying this, not you—our revolution was the final one. And there can be no others. Everyone knows this...."
The mocking, sharp triangle of eyebrows. "My dear—you are a mathematician. More—you are a philosopher, a mathematical philosopher. Well, then: name me the final number."
"What do you mean? I ... I don't understand: what final number?"
"Well, the final, the ultimate, the largest"
"But that's preposterous! If the number of numbers is infinite, how can there be a final number?"
"Then how can there be a final revolution? There is no final one; revolutions are infinite. The final one is for children: children are frightened by infinity, and it's important that children sleep peacefully at night..."
"But what sense, what sense is there in all of this—for the Benefactor's sake! What sense, if everybody is already happy?"
"Let us suppose ... Very well, suppose it's so. And what next?"
"Ridiculous! An utterly childish question. Tell children a story—to the very end, and they will still be sure to ask, 'And what next? And why? "
"Children are the only bold philosophers. And bold philosophers are invariably children. Exactly, just like children, we must always ask, 'And what next?'"
"There's nothing next! Period. Throughout the universe— spread uniformly—everywhere. ..."
"Ah: uniformly, everywhere! That's exactly where it is— entropy, psychological entropy. Is it not clear to you, a mathematician, that only differences, differences in temperatures—thermal contrasts —make for life? And if everywhere, throughout the universe, there are equally warm, or equally cool bodies ... they must be brought into collision— to get fire, explosion, Gehenna. And we will bring them into collision."
"But I-330, you must understand—this was exactly what our forebears did during the Two Hundred Years' War...."
"Oh, and they were right—a thousand times right But they made one mistake. They later came to believe that they had the final number—which does not, does not exist in nature. Their mistake was the mistake of Galileo: he was right that the earth revolves around the sun, but he did not know that the whole solar system also revolves— around some other center; he did not know that the real, not the relative, orbit of the earth is not some naive circle ..."
"And you?"
"We? We know for the time being that there is no final number. We may forget it. No, we are even sure to forget it when we get old—as everything inevitably gets old. And then we, too, shall drop—like leaves in autumn from the tree—like you, the day after tomorrow. ... No, no, my dear, not you. For you are with us, you are with us!"
Fiery, stormy, flashing—I have never yet seen her like that— she embraced me with all of herself. I disappeared....
At the last, looking firmly, steadily into my eyes, "Remember, then: at twelve."
And I said, "Yes, I remember."
She left. I was alone—among the riotous, many-voiced tumult of blue, red, green, bronze-yellow, orange colors....
Yes, at twelve ... And suddenly an absurd sensation of something alien settled on my face—impossible to brush off. Suddenly—yesterday morning, U—and what she had shouted into I-330's face. ... Why? What nonsense.
I hurried outside—and home, home. ...
Somewhere behind me I heard the piercing cries of birds over the Wall. And before me, in the setting sun—the spheres of cupolas, the huge, flaming cubes of houses, the spire of the Accumulator Tower like lightning frozen in the sky. And all this, all this perfect, geometric beauty will have to be ... by me, by my own hands ... Is there no way out, no other road?
Past one of the auditoriums (I forget the number) . Inside it, benches piled up in a heap; in the middle, tables covered with sheets of pure white glass cloth; on the white, a stain of the sun's pink blood. And concealed in all of this—some unknown, and therefore frightening tomorrow. It is unnatural for a thinking, seeing being to live amidst irregulars, unknowns, X's ... As if you were blindfolded and forced to walk, feeling your way, stumbling, and knowing that somewhere—just nearby— is the edge; a single step, and all that will remain of you will be a flattened, mangled piece of flesh. Am I not like this now?
And what if—without waiting—I plunge myself, head down? Would it not be the only, the correct way—disentangling everything at once?

Thirty-first Entry

The Great Operation
I Have Forgiven Everything A Train Collision
Saved! At the very last moment, when it seemed there was no longer anything to grasp at, when it seemed that everything was finished . . .
It is as though you have already ascended the stairs to the Benefactor's dread Machine, and the glass Bell has come down over you with a heavy clank, and for the last time in your life—quick, quick—you drink the blue sky with your eyes ...
And suddenly—it was only a "dream." The sun is pink and gay, and the wall is there—what joy to stroke the cold wall with your hand; and the pillow—what an endless delight to watch and watch the hollow left by your head on the white pillow....
This was approximately what I felt when I read the One State Gazette this morning. It had been a terrible dream, and now it was over. And I, fainthearted nonbeliever, I had already thought of willful death. I am ashamed to read the last lines I had written yesterday. But it is all the same now: let them stay as a reminder of the incredible thing that might have happened—and now will not happen ... no, it will not happen!
The front page of the One State Gazette glowed with a proclamation:
For henceforth you shall be perfect! Until this day, your own creations—machines—were more perfect than you.
Every spark of a dynamo is a spark of the purest reason; each movement of a piston is a flawless syllogism. But are you not possessors of the same unerring reason?
The philosophy of cranes, presses, and pumps, is as perfect and clear as a compass-drawn circle. Is your philosophy less compass-drawn?
The beauty of a mechanism is in its rhythm—as steady and precise as that of a pendulum. But you, nurtured from earliest infancy on the Taylor system-have you not become pendulum-precise?
Except for one thing:
Machines have no imagination.
Have you ever seen the face of a pump cylinder break into a distant, foolish, dreamy smile while it works?
Have you ever heard of cranes restlessly turning from side to side and sighing at night, during the hours designated for rest?
And you? Blush with shame! The Guardians have noticed more and more such smiles and sighs of late. And—hide your eyes—historians of the One State ask for retirement so that they need not record disgraceful events.
But this is not your fault—you are sick. The name of this sickness is IMAGINATION.
It is a worm that gnaws out black lines on the forehead. It is a fever that drives you to escape ever farther, even if this "farther" begins where happiness ends. This is the last barricade on our way to happiness.
Rejoice, then: this barricade has already been blown up.
The road is open.
The latest discovery of State Science is the location of the center of imagination—a miserable little nodule in the brain in the area of the pans Varolii. Triple-X-ray cautery of this nodule—and you are cured of imagination—
You are perfect. You are machinelike. The road to one hundred per cent happiness is free. Hurry, then, everyone old and young—hurry to submit to the Great Operation. Hurry to the auditoriums, where the Great Operation is being performed. Long live the Great Operation! Long live the One State! Long live the Benefactor!
You ... If you were reading all this not in my notes, resembling some fanciful ancient novel, if this newspaper, still smelling of printers' ink, were trembling in your hands as it does in mine; if you knew, as I know, that this is the most actual reality, if not today's, then tomorrow's—would you not feel as I do? Wouldn't your head reel, as mine does? Wouldn't these eerie, sweet, icy needle pricks run down your back, your arms? Would it not seem to you that you're a giant, Atlas—and if you straighten up, you will inevitably strike the glass ceiling with your head?
I seized the telephone receiver. "I-330. ... Yes, yes, 330." And then I cried out breathlessly, "You're home, yes? Have you read it? You're reading it? But this is, this is ... It's remarkable!"
"Yes. ..." A long, dark silence. The receiver hummed faintly, pondered something. ... "I must see you today. Yes, at my place, after sixteen. Without fail."
Dearest! Dear, such a dear! "Without fail ..." I felt myself smiling and could not stop. And now I would carry this smile along the street—high, like a light.
Outside, the wind swept at me. It whirled, howled, whipped, but I felt all the more exultant: whistle, scream—it doesn't matter now—you can no longer topple walls. And if cast-iron, flying clouds tumble overhead—let them tumble: they cannot blot out the sun. We have forever chained it to the zenith—we, Joshuas, sons of Nun.
At the corner a dense group of Joshuas stood with their foreheads glued to the glass wall. Inside, a man already lay stretched out on the dazzling white table. From under the white the bare soles of his feet formed a yellow angle; white doctors were bent over his head; a white hand stretched to another hand a hypodermic syringe filled with something.
"And you, why don't you go in?" I asked, addressing no one, or, rather, everyone.
"And what about you?" A spherical head turned to me. "I will, later. I must first..."
Somewhat embarrassed, I withdrew. I really had to see her, 330, first. But why "first"? This I could not answer.
The dock. Icy-blue, the Integral shimmered, sparkled. In the machine compartment the dynamo hummed gently, caressingly, repeating some word over and over again—and the word seemed familiar, one of my own. I bent over it and stroked the long, cold tube of the engine. Dear ... so dear. Tomorrow you will come alive; tomorrow, for the first time in your life, you will be shaken by the fiery, flaming sparks within your womb....
How would I be looking at this mighty glass monster if everything had remained as yesterday? If I knew that tomorrow at twelve I would betray it... yes, betray. . . .
Cautiously, someone touched my elbow from the back. I turned: the platelike flat face of the Second Builder.
"You know it already?" he said.
"What? The Operation? Yes? How strangely— everything, everything—at once ..."
"No, not that: the trial flight has been postponed to the day after tomorrow. All because of this Operation. . . . And we were rushing, doing our best—and all for nothing. ..."
"All because of this Operation. . . ." What a ridiculous, stupid man. Sees nothing beyond his flat face. If he only knew that, were it not for the Operation, he would be locked up in a glass box tomorrow at twelve, rushing about, trying to climb the walls ...
In my room, at half past fifteen. I entered and saw U. She sat at my table—bony, straight, rigid, her right cheek set firmly on her hand. She must have waited long, for, when she jumped up to meet me, five dents remained on her cheek from her fingers.
For a second I recalled that wretched morning, and herself there, raging by the table, next to I-330. . . . But only for a second, and then the memory was washed away by today's sun. It was like entering the room on a bright day and absently turning the switch: the bulb lights up, but is invisible—pallid, absurd, unneeded. . . .
Without a thought, I held my hand out to her, I forgave her everything. She seized both of my hands and pressed them hard in her own bony ones. Her sagging cheeks quivering with excitement like some ancient ornaments, she said, "I have been waiting . . . Only for a moment. ... I only wanted to say how happy I am, how glad for you! You understand— tomorrow, or the day after, you will be well—completely well, newly born....
I saw some sheets of paper on the table—the last pages of my notes. They lay there as I left them in the evening. If she had seen what I had written there ... However, it no longer mattered; now it was merely history, ridiculously distant, like something seen through the wrong end of binoculars....
"Yes," I said. "And you know—just now I was walking down the street, and there was a man before me, and his shadow on the pavement. And imagine, the shadow glowed. And it seems to me—I am certain—that tomorrow there will be no shadows. No man, no object will cast a shadow.... The sun will shine through everything ..."
She spoke gently and sternly. "You are a dreamer! I would not permit the children at school to speak like that ..."
And she went on about the children—how she had taken them all to the Operation, and how they had had to be tied up there ... and that "love must be ruthless, yes, ruthless," and that she thought she would at last decide ...
She smoothed the gray blue cloth over her knees, quickly and silently plastered me over with her smile, and left. Fortunately, the sun had not yet stopped today; it was still running, and now it was sixteen. I knocked at the door, my heart beating....
"Come in!"
And I was down on the floor near her chair, embracing her legs, head thrown back and looking into her eyes—one, then the other—and in each one seeing myself, in marvelous captivity. ...
And then, outside the wall, a storm. Clouds darkening—more and more like cast iron. Let them! My head could not contain the flow of riotous, wild words—spilling over the rim. I spoke aloud, and, together with the sun, we were flying somewhere . . . But now we knew where—and behind us, planets—planets spraying flame, inhabited by fiery, singing flowers—and mute, blue planets, where sentient, rational stones were organized into societies—planets which, like our earth, had reached the summit of absolute, and hundred per cent happiness.....
Suddenly, from above, "But don't you think that the society at the summit is precisely a society organized of stones?" The triangle of her eyebrows grew sharper, darker. "And happiness ... Well, after all, desires torment us, don't they? And, clearly, happiness is when there are no more desires, not one . . . What a mistake, what ridiculous prejudice it's been to have marked happiness always with a plus sign. Absolute happiness should, of course, carry a minus sign— the divine minus."
I remember I muttered in confusion, "Absolute minus? Minus 273° .. ."
"Precisely—minus 273°. Somewhat chilly, but wouldn't that in itself prove that we're at the summit?"
As once, a long time ago, she somehow spoke for me, through me, unfolding my ideas to the very end. But there was something sharply frightening in it—I could not bear it, and with an effort I forced a "no" out of sayself.
"No," I said. "You ... you are mocking me...." She laughed, loudly—too loudly. Quickly, in a second, she laughed herself to some unseen edge, stumbled, fell. ... A silence.
She rose and placed her hands upon my shoulders, and looked at me slowly and long. Then pulled me to herself—and there was nothing, only her hot, sharp lips.
It came from far, from above, and took a long time to reach me—a minute, perhaps, or two.
"What do you mean, 'Farewell'?"
"Well, you are sick, you have committed crimes because of me—has it not been a torment to you? And now, the Operation—and you will cure yourself of me. And that means—farewell."
"No," I cried out.
A pitilessly sharp, dark triangle on white: "What? You don't want happiness?"
My head was splitting; two logical trains collided, climbing upon each other, crashing, splintering. ...
"Well, I am waiting. Make your choice: the Operation and one hundred per cent happiness— or.. ."
"I cannot ... without you. I want nothing without you," I said, or merely thought—I am not sure—but she heard.
"Yes, I know," she answered. And, her hands still on my shoulders, her eyes still holding mine, "Until tomorrow, then. Tomorrow, at twelve. You remember?"
"No, it's been postponed for a day.. . . The day after tomorrow...."
"All the better for us. At twelve, the day after tomorrow. ..."
I walked alone through the twilit street. The wind was whirling, driving, carrying me like a slip of paper. Fragments of cast- iron sky flew and flew-they had another day, two days to hurtle through infinity. ... The unifs of passersby brushed against me, but I walked alone. I saw it clearly: everyone was saved, but there was no salvation for me. I did not want salvation....

Thirty-second Entry

I Do Not Believe Tractors
A Human Splinter
Do you believe that you will die? Yes, man is mortal, I am a man: hence ... No, this is not what I mean. I know you know this. I am asking: have you ever really believed it; believed it totally, not with your mind, but with your body; have you ever felt that one day the fingers holding this very page will be icy, yellow....
No, of course you don't believe it—and this is why you have not jumped from the tenth floor down to the pavement; this is why you are still eating, turning the page, shaving, smiling, writing....
The same—yes, exactly the same—is true of me today. I know that this little black arrow on the dock will crawl down here, below, to midnight, will slowly rise again, will step across some final line—and the incredible tomorrow will be here. I know this, but somehow I also don't believe it. Or, perhaps, it seems to me that twenty-four hours are twenty-four years. And this is why I can still do something, hurry somewhere, answer questions, climb the ladder to the Integral. I still feel it rocking on the water; I know I must grasp the handrail and feel the cold glass under my hand. I see the transparent, living cranes bend their long, birdlike necks, stretch their beaks, and tenderly, solicitously feed the Integral with the terrible explosive food for its motors. And below, on the river, I clearly see the blue, watery veins and nodes, swollen with the wind. But all of this is quite apart from me, extraneous, flat—like a scheme on a sheet of paper. And it is strange that the flat, paper face of the Second Builder is suddenly speaking.
"Well, then? How much fuel shall we take for the motors? If we think of three ... or three and a half hours ..."
Before me—projected on the blueprint—my hand with the calculator, the logarithmic dial at fifteen.
"Fifteen tons. No, better load ... yes—load a hundred ..." Because, after all, I do know that tomorrow ...
And I see, from somewhere at the side: my hand with the dial starts to tremble faintly.
"A hundred? Why so much? That would be for a week. A week? Much longer!"
"Anything might happen. . . . Who knows . .."
I know ...
The wind howls; the air is tightly filled with something invisible, to the very top. I find it hard to breathe, hard to walk. And slowly, with an effort, without stopping for a second, the arrow crawls upon the face of the clock on the Accumulator Tower at the end of the avenue. The spire is in the clouds—dim, blue, howling in muted tones, sucking electricity. The trumpets of the Music Plant howl.
As ever, in rows, four abreast But the rows are somehow unsolid; perhaps it is the wind that makes them waver, bend— more and more. Now they have collided with something on the corner, they flow back, and there is a dense, congealed, immobile cluster, breathing rapidly. Suddenly everyone is craning his neck.
"Look! No, look—that way, quick!" "It's they! It's they!"
"... I'll never ... Better put my head straight into the Machine. ..."
"Sh-sh! You're mad..."
In the auditorium at the corner the door is gaping wide, and a slow, heavy column of some fifty people emerges. "People?" No, that does not describe them. These are not feet—they are stiff, heavy wheels, moved by some invisible transmission belt These are not people—they are humanoid tractors. Over their heads a white banner is flapping in the wind, a golden sun embroidered on it; between the sun's rays, the words: "We are the first! We have already undergone the Operation! Everybody, follow us!"
Slowly, irresistibly, they plow through the crowd. And it is clear that if there were a wall, a tree, a house in their way, they would without halting plow through the wall, the tree, the house. Now they are in the middle of the avenue. Hands locked, they spread out into a chain, facing us. And we—a tense knot, necks stretched, heads bristling forward—wait. Clouds. Whistling wind.
Suddenly the flanks of the chain, on the right and the left, bend quickly and rush upon us, faster, faster, like a heavy machine speeding downhill. They lock us in the ring—and toward the gaping doors, into the doors, inside ..
Someone's piercing scream: "They're driving us in! Run!"
And everybody rushes. Just near the wall there is still a narrow living gateway, and everyone streams there, head forward—heads instantly sharp as wedges, sharp elbows, shoulders, sides. Like a jet of water, compressed inside a fire hose, they spread fanlike, and all around—stamping feet, swinging arms, unifs. From somewhere for an instant—a glimpse of a double curved, S-like body, translucent wing- ears—and he is gone, as though swallowed by the earth, and I am alone, in the midst of flashing arms and feet—I run....
I dive into a doorway for a moment's breath, my back pressed to the door—and instantly, a tiny human splinter—as if driven to me by the wind.
"I was ... following you ... all the time ... I do not want to—you understand—I do not want to. I agree. .. ."
Round, tiny hands upon my sleeve, round blue eyes: it is O. She seems to slide down along the wall and slump onto the ground. Shrunk into a little ball below, on the cold stair, and I bend over her, stroking her head, her face—my hands are wet. As though I were very big, and she—altogether tiny—a tiny part of my own self. This is very different from die feeling for I-330. It seems to me that something like it may have existed among the ancients toward their private children.
Below, through the hands covering the face, just audibly: "Every night I ... I cannot ... if they cure me ... Every night— alone, in darkness—I think about him: what he will be like, how I will . . . There will be nothing for me to live by—you understand? And you must, you must..."
A preposterous feeling, but I know: yes, I must. Preposterous, because this duty of mine is yet another crime. Preposterous, because white cannot at the same time be black, duty and crime cannot coincide. Or is there no black or white in life, and the color depends only on the initial logical premise? And if the premise was that I unlawfully gave her a child ...
"Very well-but don't, don't ..." I say. "You understand, I must take you to I-330—as I offered that time—so that she ..."
"Yes." Quietly, without taking her hands from her face.
I helped her to get up. And silently, each with our own thoughts—who knows, perhaps about the same thing—along the darkening street, among mute, leaden houses, through the taut, swishing branches of wind...
At a certain transparent, tense point, I heard through the whistling of the wind familiar, slapping steps. At the corner, I glanced back, and in the midst of the rushing, upside-down clouds reflected in the dim glass of the pavement I saw S. Immediately, my hands were not my own, swinging out of time, and I was telling O loudly that tomorrow—yes, tomorrow—the Integral would go up for the first time, and it would be something utterly unprecedented, uncanny, miraculous.
O gave me an astonished, round, blue stare, looked at my loudly, senselessly swinging arms. But I did not let her say a word—I shouted on and on. And there, within me, separately—heard only by myself—the feverish, humming, hammering thought, No, I must not ... I must somehow ... I must not lead him to I-330...
Instead of turning left, I turned right. The bridge offered its obedient, slavishly bent back to the three of us—to me, O, and to S—behind us. The brightly lit buildings on the other side scattered lights into the water, the lights broke into thousands of feverishly leaping sparks, sprayed with frenzied white foam. The wind hummed like a thick bass string stretched somewhere low overhead. And through the bass, behind us all the time . . .
The house where I live. At the door O stopped, began to say something. "No! You promised..."
I did not let her finish. Hurriedly I pushed her into the entrance, and we were in the lobby, inside. Over the control desk, the familiar, excitedly quivering, sagging cheeks. A dense cluster of numbers in heated argument; heads looking over the banister from the second floor; people running singly down the stairs. But I would see about that later, later . . . Now I quickly drew O into the opposite corner, sat down, back against the wall (behind the wall I saw, gliding back and forth, a dark, large-headed shadow), and took out a note pad.
O slowly sagged into her chair—as though her body were melting, evaporating under her unif, and there were only an empty unif and empty eyes that sucked you into their blue emptiness.
Wearily, "Why did you bring me here? You lied to me!"
"No ... Be quiet! Look that way—you see, behind the wall?" "Yes, A shadow."
"He follows me all the time ... I cannot. You understand—I must not. I'll write two words—you'll take the note and go alone. I know he will remain here."
The body stirred again under the unif, the belly rounded out a little; on the cheeks—a faint, rosy dawn.
I slipped the note into her cold fingers, firmly pressed her hand, dipped my eyes for the last time into her blue eyes.
"Good-by! Perhaps, some day we shall..." She took away her hand. Stooping, she walked off slowly. . . . Two steps, and quickly she turned— and was again next to me. Her lips moved. With her eyes, her lips, all of herself—a single word, saying a single word to me—and what an unbearable smile, what pain. . . .
And then, a bent tiny human splinter in the doorway, a tiny shadow behind the wall—without looking back, quickly, ever more quickly ...
I went over to U's desk. Excitedly, indignantly inflating her gills, she said to me, 'You understand—they all seem to have lost their heads! He insists that he has seen some human creature near the Ancient House—naked and all covered with fur..."
From the dense cluster of heads, a voice: "Yes! I'll say it again—I saw it, yes."
"Well, what do you think of that? The man's delirious!"
And this "delirious" of hers was so sure, so unbending that I asked myself: Perhaps all of it, all that's been happening to me and around me lately is really nothing but delirium?
But then I glanced at my hairy hands, and I remembered: "There must be a drop of forest blood in you . . . Perhaps that's why I..."
No—fortunately, it is not delirium. No— unfortunately, it is not delirium.

Thirty-third Entry

No outline, hurriedly, the last— The day has come.
Quick, the newspaper. Perhaps it ... I read it with my eyes (precisely—my eyes are now like a pen, a calculator, which you hold in your hands and feel—it is apart from you, an instrument).
In bold type, across the front page:
The enemies of happiness are not sleeping. Hold on to your happiness with both hands! Tomorrow all work will halt—all numbers shall report for the Operation. Those who fail to do so will be subject to the Benefactor's Machine.
Tomorrow! Can there be—will there be a tomorrow?
By daily habit, I stretch my hand (an instrument) to the bookshelf to add today's Gazette to the others, in the binding stamped with the gold design. And on the way: What for? What does it matter? I shall never return to this room.
The newspaper drops to the floor. And I stand up and look around the room, the whole room; I hastily take with me, gather up into an invisible valise, all that I'm sorry to leave behind. The table. The books. The chair. I-330 sat in it that day, and I—below, on the floor ... The bed ...
Then, for a minute or two—absurdly waiting for some miracle. Perhaps the telephone will ring, perhaps she'll say that...
No. There is no miracle.
I am leaving—into the unknown. These are my last lines. Good-by, beloved readers, with whom I've lived through so many pages, to whom, having contracted the soul sickness, I have exposed all of myself, to the last crushed little screw, the last broken spring ...
I am leaving.

Thirty-fourth Entry

The Excused Ones Sunny Night
Radio Valkyrie
Oh, if I had really smashed myself and all the others to smithereens, if I had really found myself with her somewhere behind the Wall, among beasts baring their yellow fangs, if I had never returned here! It would have been a thousand, a million times easier. But now—what? To go and strangle that... But how would that help?
No, no, no! Take yourself in hand, D-503. Set yourself upon some firm logical axis—if only for a short time, bear down on the lever with all your strength, and, like an ancient slave, turn the millstones of syllogisms—until you write down, think over everything that happened. ...
When I boarded the Integral, everybody was already there, each at his post; all the cells in the gigantic glass beehive were full. Through the glass decks—tiny human ants below, near the telegraphs, dynamos, transformers, altimeters, valves, indicators, engines, pumps, tubes. In the lounge—a group of unknown men over schemes and instruments, probably assigned there by the Scientific Bureau. And with them, the Second Builder with two of his assistants.
All three with their heads drawn, turtlelike, into their shoulders, their faces—gray, autumnal, joyless.
"Well?" I asked.
"Oh ... A bit nervous ..." one of them said with a gray, lusterless smile. "Who knows where we may have to land? And generally, it's uncertain...
It was unbearable to look at them—at those whom I would in an hour, with my own hands, eject from the comfortable figures of the Table of Hours, tearing them away from the maternal breast of the One State. They reminded me of the tragic figures of the "Three Excused Ones," whose story is known to every schoolboy. It is a story of how three numbers were, by way of an experiment, excused from work for a month: do what you like, go where you wish.* The wretches loitered near their usual places of work, peering inside with hungry eyes; they stood in the street hour after hour, repeating the motions which had already become necessary to their organisms at the given times of day: they sawed and planed the air, swung invisible hammers, struck invisible blocks. And, finally, on the tenth day, unable to endure it any longer, they linked hands, walked into the water, and to the sounds of the March, went deeper and deeper, until the water put an end to their misery. ...
I repeat: it was painful for me to look at them; I hurried to leave them.
"I will check the machine compartment," I said, "and then— we're off."
They asked me questions: what voltage was to be used for the starting blast, how much water ballast for the stern tank. There was a phonograph inside me: it answered all questions promptly and precisely, while I continued inwardly without interruption with my own thoughts.
This happened long ago, in the third century after the introduction of the Table.
Suddenly, in a narrow passageway, something reached me, within—and from that moment it all began.
In the narrow passageway gray unifs, gray faces flickered past me, and, for a second, one face: hair low on the forehead, deep-set eyes—that same man. I understood: they were here, and there was no escape from all this anywhere, and only minutes remained—a few dozen minutes. . . . The tiniest molecular shivers ran through my body (they did not stop to the very end)—as though a huge motor had been set up within me, and the structure of my body was too slight for it, and so the walls, the partitions, the cables, the beams, the lights— everything trembled. ...
I did not know yet whether she was there. But there was no more time now—I was called upstairs, to the command cabin: it was time to go. ... Where?
Gray, lusterless faces. Tense blue veins below, in the water. Heavy, cast-iron layers of sky. And how hard to lift my cast- iron hand, to pick up the receiver of the command telephone. "Up-45 degrees!"
A dull blast—a jolt—a frenzied white-green mountain of water aft—the deck slipping away from underfoot—soft, rubbery— and everything below, all of life, forever ... For a second we were falling deeper and deeper into some funnel, and everything contracted: the icy-blue relief map of the city, the round bubbles of its cupolas, the solitary leaden finger of the Accumulator Tower. Then a momentary cottonwool curtain of clouds-we plunged through it-sun and blue sky. Seconds, minutes, miles—the blue was rapidly congealing, filling up with darkness, and stars emerged like drops of silvery, cold sweat....
And now—the uncanny, intolerably bright, black, starry, sunny night It was like suddenly becoming deaf: you still see the roaring trumpets, but you only see them: the trumpets are mute, all is silence. The sun was mute.
All this was natural, it was to be expected. We had left the earth's atmosphere. But everything had happened so quickly, had taken everyone so unawares, that everyone around was cowed, silenced.
And to me—to me it all seemed easier somehow under this mute, fantastic sun: as though, crumpling up for the last time, I had already crossed the inescapable threshold—and my body was somewhere there, below, while I sped through a new world where everything must be so unfamiliar, so upside down....
"Hold the course!" I shouted into the receiver. Or, perhaps, it was not I, but the phonograph in me—and with a mechanical, hinged hand I thrust the command phone into the hands of the Second Builder. And I, shaken from head to foot by the finest molecular trembling, which I alone could feel, ran downstairs, to look for ...
The door to the lounge—the one that in an hour would heavily click shut. ... By the door, someone I did not know—short, with a face like hundreds, thousands of others, a face that would be lost in a crowd. And only his hands were unusual— extraordinarily long, down to his knees, as though taken in a hurry, by mistake, from another human set.
A long arm stretched out, barred the way. "Where to?"
Clearly, he did not know that I knew everything.
Very well: perhaps this was as it should be. And looking down on him, deliberately curt, I said, "I am the Builder of the Integral. I supervise the tests. Understand?"
The arm was gone.
The lounge. Over the instruments and maps-gray, bristly heads, and yellow heads, bald, ripe. Quickly, I swept them with a glance, and back, along the corridor, down the hatch, to the engine room. Heat and din of pipes red-hot from the explosions, cranks gleaming in a desperate, drunken dance, the incessant, faintly visible quiver of arrows on the dials. ...
And finally, at the tachometer—he, with the low forehead bent over a notebook. ...
"Listen ..." The din made it necessary to shout into his ear. "Is she here? Where is she?"
In the shadow under the forehead, a smile. "She? There, in the radio-telephone room. . . ."
I rushed in. There were three of them, all in winged receiving helmets. She seemed a head taller than ever, winged, gleaming, flying—like the ancient Valkyries. And the huge blue sparks above, over the radio antenna, seemed to come from her, and the faint, lightning smell of ozone, also from her.
"Someone .. . no—you ..." I said to her breathlessly (from running). "I must transmit a message down, to the earth, to the dock. . . . Come, I'll dictate it-----"
Next to the apparatus room there was a tiny boxlike cabin. Side by side, at the table. I found her hand, pressed it hard. "Well? What next?"
"I don't know. Do you realize how wonderful it is to fly, not knowing where—to fly—no matter where ... And soon it will be twelve—and who knows what's to come? And night... Where shall we be at night, you and I? Perhaps on grass, on dry leaves ..."
She emanates blue sparks and smells of lightning, and my trembling grows more violent.
"Write down," I say loudly, still out of breath (with running). "Time, eleven-thirty. Velocity: sixty-eight hundred ..."
She, from under the winged helmet, without taking her eyes from the paper, quietly: "She came to me last night with your note. ... I know—I know everything, don't speak. But the child is yours? And I sent her there—she is already safe, beyond the Wall. She'll live...."
Back in the commander's cabin. Again—the night, delirious, with a black starry sky and dazzling sun; the clock hand on the wall—limping slowly, from minute to minute; and everything as in a fog, shaken with the finest, scarcely perceptible (perceptible to me alone) trembling.
For some reason, it seemed to me: It would be better if all that was about to follow took place not here, but lower, nearer to the earth.
"Halt engines!" I cried into the receiver.
Still moving by inertia, but slower, slower. Now the Integral caught at some hair-thin second, hung for a moment motionless; then the hair broke, and the Integral plunged like a stone—down, faster, faster. And so, in silence, for minutes, dozens of minutes. I heard my own pulse. The clock hand before my eyes crawled nearer and nearer to twelve. And it was clear to me: I was the stone; I-330 was the earth, and I— a stone, thrown by someone's, hand. And the stone was irresistibly compelled to fall, to crash against the earth, to smash itself to bits. ... And what if ... Below, the hard blue smoke of clouds was already visible. ... What if...
But the phonograph inside me picked up the receiver with hingelike precision, gave the command: "Low speed." The stone no longer fell. And now only the four lower auxiliaries two fore, two aft—puffed wearily, merely to neutralize the Integral's weight, and the Integral stopped in mid-air with a slight quiver, firmly anchored, about a kilometer from the earth.
Everyone rushed out on deck (it's almost twelve-time for the lunch bell) and, bending over the glass railing, hurriedly gulped the unknown world below, beyond the Wall. Amber, green, blue: the autumn woods, meadows, a lake. At the edge of a tiny blue saucer, some yellow, bonelike ruins, a threatening, yellow, dry finger—probably the spire of an ancient church, miraculously preserved.
"Look, look! There, to the right!"
There—in a green wilderness—a rapid spot flew like a brown shadow. I had binoculars in my hand; mechanically I brought them to my eyes: chest-deep in the grass, with sweeping tails, a herd of brown horses galloped, and on their backs, those beings—bay, white, raven black....
Behind me: "And I tell you—I saw a face."
"Go on! Tell it to someone else!"
"Here, here are the binoculars...."
But they were gone now. And endless green wilderness ...
And in the wilderness—filling all of it, and all of me, and everyone—the piercing quaver of a bell: lunchtime, in another minute, at twelve.
The world—scattered in momentary, unconnected fragments. On the steps, somebody's clanking golden badge—and I don't care: it crunched under my heel. A voice: "And I say, there was a face!" A dark rectangle: the open door of the lounge. Clenched, white, sharply smiling teeth. . . .
And at the moment when the clock began to strike, with agonizing slowness, without breathing from one stroke to the next, and the front ranks had already begun to move—the rectangle of the door was suddenly crossed over by two familiar, unnaturally long arms: "Stop!"
Fingers dug into my palm—I-330, next to me.
"Who is he? Do you know him?"
"Isn't he ... Isn't he one of..."
He stood on someone's shoulders. Over a hundred faces—his face, like hundreds, thousands of others, yet unique.
"In the name of the Guardians ... Those to whom I speak, they hear me, each of them hears me. I say to you—we know. We do not know your numbers as yet, but we know everything. The Integral shall not be yours! The test flight will be completed; and you—you will not dare to make a move now— you will do it, with your own hands. And afterward ... But I have finished. ..."
Silence. The glass squares underfoot are soft as cotton; my feet are soft as cotton. She is beside me—utterly white smile, frenzied blue sparks. Through her teeth, into my ear, "Ah, so you did it? You 'fulfilled your duty'? Oh, well ..."
Her hand broke from my hand, the Valkyrie's wrathful, winged helmet was now somewhere far ahead. Alone, silent, frozen, I walked like all the others into the lounge....
But no, it wasn't I—not I! I spoke of it to no one, no one except those white, mute pages ... Within me—inaudibly, desperately, loudly—I cried this to her. She sat across the table, opposite me, and she did not once allow her eyes to touch me. Next to her, someone's ripe-yellow bald head.
I heard (it was I-330 speaking), " 'Nobility?' No, my dearest Professor, even, a simple philological analysis of the word will show that it is nothing but a relic of ancient feudal forms. And we ..."
I felt myself go pale—and now everyone would see it ... But the phonograph within me performed the fifty prescribed masticating movements for every bite, I locked myself within me as in an ancient, untransparent house—I piled rocks before my door, I pulled down the shades ... Later—the commander's receiver in my hands; and flight, in icy, final anguish—through clouds— into the icy, starry-sunny night. Minutes, hours. And evidently all this time, at feverish speed, the logical motor, unheard even by me, continued to work within me. For suddenly, at a certain point of blue space, I saw: my writing table, and over it U's gill-like cheeks, and the forgotten pages of my notes. And it was clear to me: no one but she— everything was clear. ...
Ah, if I could only ... I must, I must get to the radio room ... The winged helmets, the smell of blue lightning ... I remember—I was speaking to her loudly. And I remember— looking through me as though I were of glass—from far away, "I am busy. I am receiving messages from below. Dictate to her...."
In the tiny cabin, after a moment's thought, I dictated firmly, "Time—fourteen-forty. Down! Stop engines. The end of everything."
The command cabin. The Integral's mechanical heart has been stopped, we are dropping, and my heart cannot keep up; it falls behind, it rises higher and higher into my throat. Clouds—then a distant green spot—ever greener, clearer— rushing madly at us—now—the end ...
The white-porcelain twisted face of the Second Builder. It must be he who pushed me with all his strength. My head struck something, and falling, darkening, I heard as through a fog, "Aft engines-full speed!"
A sharp leap upward ... I remember nothing else.

Thirty-fifth Entry

TOPICS: In a Hoop A Carrot A Murder
I did not sleep all night. All night—a single thought...
Since yesterday, my head is tightly bandaged. But no: it's not a bandage—it is a hoop; a merciless tight hoop of glass steel riveted to my head, and I am caught within this single, locked circle: I must kill U. Kill her, and then go to the other and say, "Now you believe?" The most disgusting thing of all is that killing is somehow messy, primitive. Crushing her skull with something—it gives me a strange sensation of something sickeningly sweet in the mouth, and I cannot swallow my saliva, I keep spitting it out into my handkerchief, and my mouth is dry.
In my closet there was a heavy piston rod which had snapped in the casting (I had to examine the structure of the breach under the microscope). I rolled up my notes into a tube (let her read all of me—to the last letter), slipped the rod into the tube, and went downstairs. The staircase was interminable, the stairs disgustingly slippery, liquid; I wiped my lips with my handkerchief all the time...
Below. My heart thumped. I stopped, pulled out the rod, and walked to the control table....
U was not there: an empty, icy board. I remembered—all work was stopped today; everyone was to report for the Operation. Of course, there was no reason for her to be here—no one to register.
In the street. Wind. A sky of flying cast-iron slabs. And—as at a certain moment yesterday—the world was split into sharp, separate, independent fragments, and each, as it hailed down, halted for a second, hung before me in the air—and vanished without a trace.
It was as though the precise, black letters on this page were suddenly to slide off, scatter in terror— here, there—and not a single word, nothing but a senseless jumble: fright-skip-jump. . . . The crowd in the street was also like that-scattered, not in rows—moving forward, back, aslant, across.
And now no one. And for an instant, rushing headlong, everything stood still. There, on the second floor, in a glass cage suspended in the air, a man and a woman—kissing as they stood, her whole body brokenly bent backward. This— forever, for the last time....
At some corner, a stirring, spiky bush of heads. Over the heads—separately, in the air—a banner, words: "Down with the machines! Down with the Operation!" And apart (from me) —I, with a fleeting thought: Is everybody filled with pain that can be torn from within only together with his heart? Must everybody do something, before ... And for a second there was nothing in the world except my brutish hand with its heavy, cast iron roll....
A small boy—all of him thrust forward, a shadow under his lower lip. The lower lip is turned out like the cuff of a rolled-up sleeve. His whole face is distorted, turned inside out—he is crying loudly, rushing from someone at full speed—and the stamping of feet behind him...
The boy reminded me: Yes, U must be at school today, I must hurry. I ran to the nearest stairs to the underground.
In the doorway, someone, rushing past: "Not running! Trains aren't running today! There ..."
I went down. Utter delirium. Glitter of faceted, crystal suns. Platform densely packed with heads. An empty, motionless train.
And in the silence—a voice. Hers. I could not see her, but I knew this firm, pliant voice like a striking whip—and somewhere, the sharp triangle of eyebrows raised to temples....
I shouted, "Let me! Let me through! I must. . ."
But someone's fingers dug into my arms, my shoulders, like a vise, nailing me down. In the silence, the voice: "Run upstairs! They'll cure you, they'll stuff you full of rich, fat happiness, and, sated, you will doze off peacefully, snoring in perfect unison— don't you hear that mighty symphony of snores? Ridiculous people! They want to free you of every squirming, torturing, nagging question mark. And you are standing here and listening to me. Hurry upstairs, to the Great Operation! What is it to you if I stay here—alone? What is it to you if I don't want others to want for me, if I want to want myself—if I want the impossible...."
Another voice—slow, heavy: "Ah! The impossible? That means running after your stupid fantasies, which wag their tails before your nose? No, we'll grab them by the tail, and crush them, and then..."
"And then gobble them up and snore—and there will have to be a new tail before your nose. They say the ancients had an animal they called an ass. To force it to go forward, ever forward, they would tie a carrot to the harness shaft before him, just where he could not reach it. And if he reached it and gobbled it down ..."
Suddenly the vise released me. I rushed to the middle, where she was speaking. But at that moment everybody surged, crushed together—there was a shout behind: "They're coming, they're coming here!" The light flared, went out— someone had cut the wire. An avalanche of bodies, screams, groans, heads, fingers....
I don't know how long we rolled so through the underground tube. At last, stairs, a dim light, growing lighter—and once more out in the street, fanlike, in all directions.
And now—alone. Wind, gray twilight—low, just overhead. On the wet glass of the pavement—deep, deep—the upside- down lights, walls, figures moving feet up. And the incredibly heavy roll in my hand-pulling me into the depths, to the very bottom.
Downstairs, at the table,—there was still no U, and her room was empty, dark.
I went up to my room, switched on the light. My temples throbbed in the tight circle of the hoop, I was still locked within the same circle: the table, on the table the white roll; bed, door, table, white roll ... In the room on the left the shades were down. On the right, over a book—a knobby bald head, the forehead a huge yellow parabola. The wrinkles on the forehead—a row of yellow, illegible lines. Sometimes our eyes would meet, and then I felt: they were about me, those yellow lines.
It happened exactly at 21. U came to me herself. Only one thing remains clear in my memory: I breathed so loudly that I heard my own breathing, and tried and tried to lower it—and could not.
She sat down, smoothed her unif on her knees. The pink- brown gills fluttered.
"Ah, my dear—so it is true that you were hurt? As soon as I learned—I immediately . . ."
The rod was before me on the table. I sprang up, breathing still more loudly. She heard it, halted in mid-sentence, and also, for some reason, stood up. I saw already that place on her head.. . . A sickening sweetness in my mouth. . . . My handkerchief—but it wasn't there; I spat on the floor.
The one behind the right wall—with yellow, intent wrinkles— about me. He must not see, it will be still more disgusting if he sees.... I pressed the button—what difference if I had no right to, it was all the same now—the shades fell.
She evidently understood, dashed to the door. But I anticipated her—and, breathing loudly, my eyes fixed every moment on that spot on her head...
"You... you've gone mad! Don't dare..." She backed away— sat down, or, rather, fell on the bed, thrust her folded hands between her knees, trembling. Tense as a spring, still holding her firmly with my eyes, I slowly stretched my hand to the table—only my hand moved—and seized the rod.
"I beg you! One day—only one day! Tomorrow-tomorrow I'll go and do everything . . ."
What was she talking about? I swung at her. . . .
And I consider that I killed her. Yes, you, my unknown readers, you have the right to call me a murderer. I know I would have brought the rod down on her head if suddenly she had not cried, "Please . . . for the sake ... I agree—I ... in a moment"
With shaking hands she pulled off her unif. The large, yellow, flabby body fell back on the bed.... And only now I understood: she thought I had lowered the shades ... that I wanted . . .
This was so unexpected, so absurd, that I burst out laughing. At once the tigthly wound spring within me cracked, my hand hung limp, the rod clanked on the floor. And I learned from my own experience that laughter was the most potent weapon: laughter can kill everything—even murder.
I sat at the table and laughed—a desperate, final laugh—and could see no way out of this preposterous situation. I don't know how it all would have ended if it had proceeded in a normal way—but suddenly a new, external component was added: the telephone rang.
I rushed, grasped the receiver. Perhaps it was she? But an unfamiliar voice said, "Just a moment"
A tormenting, endless hum. From a distance, a heavy tread, coming nearer, more resonant, more leaden. Then "D-503? Uh-uh .. . This is the Benefactor speaking. Report to me at once!"
Clink—the receiver was down—clink.
U still lay on the bed, eyes closed, gills spread wide in a smile. I gathered up her dress from the floor, flung it at her, and, through my teeth, "Here! Quick, quick!"
She raised herself on her elbow, her breasts swished sideways, eyes round, all of her waxen.
"Just that. Well, hurry—get dressed!"
All doubled up into a knot, clutching her dress, her voice strangled. "Turn away. . . ."
I turned, leaned my forehead against the glass. Lights, figures, sparks trembled in the black wet mirror. No, it is I, the trembling is within me. ... Why did He call me? Does He already know everything about her, about me, about everything?
U, dressed, was at the door. Two steps to her, and I squeezed her hands as though expecting to squeeze out everything I needed from those hands.
"Listen . . . Her name-you know whom I mean-did you name her? No? But only the truth—I must know... I don't care—only the truth ..."
"No? But why—since you had gone there and reported..."
Her lower lip was suddenly turned out, like that boy's—and from the cheeks, down the cheeks-drops...
"Because I ... I was afraid that ... if I named her... you might... you would stop lov-... Oh, I can't—I couldn't have...."
I knew it was the truth. An absurd, ridiculous, human truth! I opened the door.

Thirty-sixth Entry

Blank Pages
The Christian God About My Mother
It's strange—there seems to be a blank white page inside my head. I don't remember how I walked there, how I waited (I know I waited)—nothing, not a single sound, or face, or gesture. As if all the lines connecting me with the world were cut.
I recalled myself only when I stood before Him, and was terrified to raise my eyes: I saw only His huge, cast-iron hands upon His knees. These hands seemed to weigh down even Him, bending His knees. Slowly He moved His fingers. The face was somewhere high up, in a haze, and it seemed that His voice did not thunder, did not deafen me, was like an ordinary human voice only because it came to me from such a height.
"And so—you too? You, the Builder of the Integral? You, who were to have become the greatest of conquistadors? You, whose name was to initiate a new, magnificent chapter in the history of the One State___You?"
The blood rushed to my head, my cheeks. Again a blank page—nothing but the pulse in my temples, and the resonant voice above, but not a single word. It was only when He ceased to speak that I recovered. I saw: the hand moved with the weight of a hundred tons—crept slowly—and a finger pointed at me.
"Well? Why are you silent? Is this so, or is it not? An executioner?"
"It is so," I answered obediently. And then I clearly heard every word He spoke: 'Oh, well! You think I am afraid of this word? Have you ever tried to pull off its shell and see what is inside? I will show you.
Remember: a blue hill, a cross, a crowd. Some—above, splashed with blood, are nailing a body to a cross; others— below, splashed with tears—are looking on. Does it not seem to you that the role of those above is the most difficult, the most important? If not for them, would this entire majestic tragedy have taken place? They were reviled by the ignorant crowd: but for that the author of the tragedy—God—should have rewarded them all the more generously. And what about the most merciful Christian God, slowly roasting in the fires of hell all who would not submit? Was He not an executioner? And was the number of those burned by the Christians on bonfires less than the number of burned Christians? Yet—you understand—this God was glorified for ages as the God of love. Absurd? No, on the contrary: it is testimony to the ineradicable wisdom of man, inscribed in blood. Even at that time-wild, shaggy—he understood: true, .algebraic love of humanity is inevitably inhuman; and the inevitable mark of truth is—its cruelty. Just as the inevitable mark of fire is that it burns. Show me fire that does not burn.
Well—argue with me, prove the contrary!"
How could I argue? How could I argue, when these were (formerly) my own ideas—except that I had never been able to clothe them in such brilliant, impenetrable armor? I was silent. . . .
"If this means that you agree with me, then let us talk like adults, after the children have gone to bed: let us say it all, to the very end. I ask you: what did people—from their very infancy—pray for, dream about, long for? They longed for some one to tell them, once and for all, the meaning of happiness, and then to bind them to it with a chain. What are we doing now, if not this very thing? The ancient dream of paradise . . . Remember: those in paradise no longer know desires, no longer know pity or love. There are only the blessed, with their imaginations excised (this is the only reason why they are blessed)—angels, obedient slaves of God. . . . And now, at the very moment when we have already caught up with the dream, when we have seized it so (He clenched His hand: if it had held a stone, it would have squeezed juice out of it), when all that needed to be done was to skin the quarry and divide it into shares—at this very moment you—you ..."
The cast-iron echoing voice suddenly broke off. I was red as a bar of iron on the anvil under the striking hammer. The hammer hung silently, and waiting for it was even more terrify ...
Then, suddenly: "How old are you?"
"And your naivete is of someone half that age—someone of sixteen! Has it really never entered your head that they—we still don't know their names, but I am certain we shall learn them from you—that they needed you only as the Builder of the Integral? Only in order to use you as..."
"Don't! Don't!" I cried. It was like holding up your hands and shouting it to a bullet: you still hear your ridiculous.
"Don't," and the bullet has already gone through you, you are already writhing on the floor.
Yes, yes—the Builder of the Integral. . . Yes, yes ... and all at once—the memory of U's raging face with quivering brick-red gills—that morning, when they both were in my room ...
I clearly remember: I laughed, and raised my eyes. Before me sat a bald, Socratically bald, man, with tiny drops of sweat on his bald head.
How simple everything was. How majestically banal and ridiculously simple.
Laughter choked me, broke out in puffs. I covered my mouth with my hand and rushed out.
Stairs, wind, wet, jumping fragments of lights, faces—and, as I ran: No! To see her! Only once more—to see her!
And here again there is a blank white page. I can remember one thing only—feet. Not people-feet.
Hundreds of feet falling from somewhere down on the pavement, stamping without rhythm, a heavy rain of feet. And a gay, mischievous song, and a shout—probably to me— "Hey, Hey! Come here, to us!"
Then—a deserted square, filled to the brim with dense wind. In the middle, a dim, heavy, dreadful mass—the Benefactor's Machine. And—such a strange, seemingly incongruous echo within me: a dazzling white pillow; on the pillow, a head, thrown back, with eyes half-closed; the sharp, sweet line of teeth . . . And all of this absurdly, terrifyingly connected with the Machine—I know how, but I still refuse to see, to name it aloud—I do not want to—no.
I shut my eyes and sat down on the stairs leading up to the Machine. It must have been raining. My face was wet. Somewhere in the distance, muffled cries. But no one hears me, no one hears me cry: Save me from this—save me! If I had a mother, like the ancients: mine—yes, precisely—my mother. To whom I would be—not the Builder of the Integral, and not number D-503, and not a molecule of the One State, but a simple human being—a piece of herself, trampled, crushed, discarded. . . . And let me nail, or let me be nailed— perhaps it's all the same—but so that she would hear what no one else heard, so that her old woman's mouth, drawn together, wrinkled ...

Thirty-seventh Entry

An Infusorian End of the World Her Room
In the dining room in the morning, my neighbor on the left said to me in a frightened whisper, "Why don't you eat! They're looking at you!"
With an enormous effort, I forced myself to smile. And felt it like a crack in my face: I smiled— the edges of the crack spread wider, hurting me more and more....
Then, just as I picked up a tiny cube of food with my fork, the fork shook in my hand and clicked against the plate. And at that moment the tables, the walls, the dishes, the air itself—all shook and rang and clattered, and outside—an immense, round, iron roar, up to the sky—over heads, over buildings, slowly dying out far away in faint, small circles, like circles on the surface of water.
I saw faces instantly blanched, faded, mouths stopped in mid- motion, forks frozen in the air.
Then everything was thrown into confusion, slipped off the age-old tracks. Everybody jumped up (without singing the Hymn) —chewing without rhythm, swallowing hastily, choking, grasping at each other. "What is it? What happened? What?" And, like disorderly fragments of a once harmonious, great Machine, they poured down, to the elevators, the stairs: steps, thumping, parts of words-like pieces of a torn letter swept by the wind....
People were also pouring out of the other buildings, and in a minute the avenue was like a drop of water under a microscope: infusoria locked within the glasslike, transparent drop, rushing in wild confusion up, down, sideways.
"Ah-ah!" Someone's triumphant cry. Before me, the back of his neck, and a finger aimed at the sky—I remember with utmost clarity the yellowish-pink nail and at its base a white crescent, like the moon rising over the rim of the horizon. And, as if following a compass needle, hundreds of eyes turned up to the sky.
There, escaping from some invisible pursuit, clouds were flying, crushing, leaping over one another—and, shadowed by the clouds, dark aeros of the Guardians with black, suspended elephant trunks of observation tubes—and, still farther—in the west, something resembling ...
In the beginning, no one understood it. Even I, to whom (unfortunately) more had been revealed than to the rest, did not understand. It looked like an enormous swarm of black aeros: barely visible quick dots at an incredible height. Nearer and nearer; hoarse, guttural sounds from above—and finally, over our heads—birds. Their sharp, black, piercing, falling triangles filled the sky. The storm flung them down, they settled on cupolas, on roofs, on poles, on balconies.
"Ah-ah." The triumphant neck turned, and I saw that one, of the overhanging brow. But now the only thing remaining of his old self was the description; he had somehow emerged from under his eternal brow, and his face was overgrown with bright clusters of rays, like hair—around the eyes, at the lips: he was smiling.
"Do you realize it?" he cried to me through the whistling of the wind, the wings, the cawing. "Do you realize?—the Wall, the Wall was blown up! You understand?"
Past us, somewhere in the background, flashing figures heads stretched forward—running quickly inside, into the houses. In the middle of the street— a rapid, yet seemingly slow (because of their weight) avalanche of operated ones, marching westward.
Hairy clusters of rays at the lips, the eyes. I seized him by the hand. "Listen, where is she, where is I-330? Is she there, behind the Wall? Or ... I must—you hear? At once, I cannot . . ."
"Here," he cried gaily, drunkenly—strong, yellow teeth ... "She's here, in the city, in action. Oh-ho— we are acting!"
Who are we? Who am I?
Near him there were some fifty like him—out from under their dark brows, loud, gay, with strong teeth. Gulping the storm with open mouths, swinging seemingly innocuous electrocutors (where did they get them?), they also moved westward, behind the operated ones, but flanking them—by the parallel Avenue Forty-eight...
I tripped against tight, wind-woven cables and ran to her. What for? I don't know. I stumbled. Empty streets, an alien, wild city, an incessant, triumphant chorus of bird cries, the end of the world. Through the glass walls of some houses I saw (it etched itself in memory) male and female numbers copulating shamelessly—without even dropping the shades, without coupons, at midday...
A house—hers. A door gaping wide in confusion. Below, at the control table—no one. The elevator was stuck somewhere in the shaft. Panting, I ran up the endless stairs. A corridor. Quick—like wheel-spokes—figures on the doors: 320, 326, 330 ... I-330, here!
Already through the glass door I saw everything in the room— scattered, confused, crumpled. A chair turned over in haste, its four legs in the air, like a dead animal. The bed—pushed somehow absurdly sideways from the wall. On the floor—like trampled, fallen petals—a spray of pink coupons.
I bent down, picked up one, another, a third: all bore the number D-503. I was on each one, drops of me, molten, spilled over the brim. And this was all that remained ...
For some reason, it was impossible to leave them on the floor, to be trampled on. I gathered up another handful, put them on the table, smoothed them carefully, glanced at them, and ... laughed.
I had never known this before, but now I know it, and you know it: laughter can be of different colors. It is only an echo of a distant explosion within you. It may be festive—red, blue, and golden fireworks; or—torn fragments of a human body flying up. ...
An unfamiliar name flashed on a coupon. I do not remember the number, only the letter: F. I brushed all the coupons off the table, stepped on them—on myself—with my heel, like this, and went out....
For a long time, dumbly, I sat in the corridor near the door, waiting for something. Shuffling steps from the left. An old man: face like a punctured, empty, shrunken, creased balloon—with something transparent still dripping through the punctures, slowly trickling down. Slowly, dimly, I understood— tears. And only when the old man was already far, I recalled myself and cried out, "Wait-listen, do you know? Number I- 330 ..."
The old man turned, waved his hand despairingly, and hobbled on....
At dusk, I returned home. In the west, the sky contracted every second in a pale blue spasm. A dull, muffled roar came from there. The roofs were covered with black, charred pieces—birds.
I lay down on the bed—and like a heavy beast sleep weighed me down, stifled me....

Thirty-eighth Entry

TOPICS: I don't know—perhaps only one: A Discarded Cigarette

When I awakened, the brightness hurt my eyes. I closed them tightly. In my head—a strange, caustic, blue haze. Everything as in a fog. And through the fog: But I didn't turn on the light! How ...
I jumped up. At the table, her chin resting on her hand, sat I- 330, looking at me with a wry smile....
I am writing on this table now. Those ten or fifteen minutes, brutally twisted into the tightest spring, are long past And yet, it seems to me, the door has just swung shut behind her, and it's still possible to catch up with her, to seize her hands— and she may laugh and say...
I-330 sat at the table. I rushed to her. "You, you! I was—I saw your room—I thought you ..."
But in mid-word I tripped against the sharp, immobile spears of lashes. I stopped, remembering: this was how she looked at me that day, aboard the Integral. And yet I must now, in a single second, find a way of telling her—of making her believe—or else it will be never ...
"Listen to me—I must ... I must tell you ... everything. ... No, just a moment—I have to take a drink ..."
My mouth was dry as though lined with blotting paper. I tried to pour some water, and I couldn't. I put the glass down on the table and seized the pitcher with both hands.
Now I saw: the blue smoke was from her cigarette. She brought it to her lips, inhaled, greedily swallowed the smoke, as I the water, and said, "Don't. Be silent. It does not matter. You see, I came anyway. They are waiting for me below. And you want our last minutes to ..."
She flung the cigarette down on the floor, leaned backward with her whole body over the arm of the chair (the button was there, on the wall, and it was difficult to reach). And I remember how the chair tilted and two of its legs were lifted from the floor. Then the shades fell.
She came over, embraced me, hard. Her knees through her dress—the slow, tender, warm, all-enveloping poison ...
Then suddenly ... It sometimes happens that you have sunk completely into a sweet, warm dream—and suddenly you're stung by something, you start, and you are wide awake. ... So now: the trampled pink coupons on the floor in her room, and on one—the letter F, and some figures. . . . They tangled within me into a single knot, and even now I don't know what the feeling was, but I crushed her so that she cried out with pain. . . .
Another minute—of those ten or fifteen on the dazzling white pillow—her head thrown back with half-closed eyes; the sharp, sweet line of teeth. And all that time, the persistent, absurd, tormenting intimation of something that must not be ... that must not be remembered now. And I press her ever more tenderly, more cruelly—the blue spots from my fingers deeper, brighter. ...
Without opening her eyes (I noticed this), she said, "I heard that you were at the Benefactor's yesterday. Is that true?"
"Yes, it is."
Then her eyes opened, wide—and I took pleasure in watching how rapidly her face paled, faded, disappeared: nothing but eyes.
I told her everything. Except—I don't know why ... No, it isn't true, I know—except for one thing— the words He had spoken at the very end, that they had needed me only ...
Gradually, like a photographic image in the developer, her face emerged: her cheeks, the white line of her teeth, her lips. She rose, went over to the mirrored closet door.
Again my mouth was dry. I poured myself some water, but it nauseated me. I put the glass back on the table and asked, "Is this what you have come for—you needed to find out?"
The sharp, mocking triangle of eyebrows raised to the temples looked at me from the mirror. She turned to say something to me, but said nothing. There was no need. I knew.
Bid her good-by? I moved my—alien—feet, caught at the chair—it fell prone, dead, like the other one, in her room. Her lips were cold, as cold as, once upon a time, the floor here, near my bed.
And when she left, I sat down on the floor and bent down over her discarded cigarette.
I cannot write any more—I do not want to any more!

Thirty-ninth Entry

TOPIC: The End
All this was like the final grain of salt dropped into a saturated solution: rapidly, bristling like needles, the crystals began to form, congeal, solidify. And it was clear to me: all is decided- tomorrow morning I shall do it. It is the same as killing myself—but perhaps this is the only way to resurrection. For only what is killed can be resurrected.
In the west, the sky shuddered every second in a blue spasm. My head burned and hammered. I sat so all night, falling asleep only at seven in the morning, when the darkness was already drawn out, turning green, and I could see the bird- strewn roofs.
I awakened at ten—there had evidently been no bell today. A glass of water—last night's—stood on the table. I gulped it down greedily and ran out: I had to do it quickly, as quickly as I could.
The sky was empty, blue, all of it eaten away by the storm. Jagged corners of shadows, everything cut out of blue autumn air—thin—too fragile to be touched, or it will snap, be pulverized to flying glass dust. And the same within me: I must not think, I must not think, I must not think, or ...
And I did not think. Perhaps I did not even see properly— merely registered. There, on the pavement, branches from somewhere, their leaves green, amber, crimson. Up above, crossing each other's paths, birds and aeros tossing this way and that. Here—heads, open mouths, arms waving branches. All this must have been shouting, cawing, buzzing. ...
Then empty streets—as if swept clean by plague. I remember tripping on something unbearably soft, yielding, yet motionless. I bent down—a corpse. It lay on its back, its bent legs spread apart like a woman's. The face ...
I recognized the thick, Negroid lips, which even now still seemed to spray me with laughter. With tightly shut eyes, he laughed into my face. A moment—I stepped across him and ran—because I could bear it no longer, I had to get it over with quickly, or else, I felt, I would snap, warp like an overloaded rail....
Luckily, I was already just twenty steps away— here was the sign with golden letters—OFFICE OF THE GUARDIANS. On the threshold I stopped, took a deep gulp of air—as much as I could hold—and entered.
Inside, in the corridor, there was an endless queue of numbers, some with sheets of paper, others with thick notebooks in their hands. Slowly, they would move—a step, two—then stop again.
I rushed along the queue. My head was splitting, I grabbed people by the elbow, pleaded with them as a sick man pleads to hurry, to give him something that would end his torment in a single moment of sharpest pain.
A woman with a belt drawn tightly over her unif, the bulging hemispheres of her rear end continually moving from side to side, as though she had eyes in them, snorted at me, "He has a bellyache! Take him to the toilet—there, the second door on the right..."
They laughed at me, and from this laughter something rose up in my throat, and in a moment I'd scream, or ... or ...
Suddenly, someone seized me by the elbow from behind. I turned: translucent, winglike ears. This time, though, they were not pink, as usual, but scarlet. His Adams's apple was jumping up and down in his throat—another second, and it would break the thin sheath of skin.
"Why are you here?" he asked, quickly boring into me.
I clutched at him. "Quick—let's go to your office ... I must ... immediately—about everything! It's good it will be you. ... It may be terrible that it has to be you, but it is good, it's good...."
He also knew her, and this made it still more agonizing for me, but perhaps he, too, would shudder when he heard, and then we would be killing her together; I would not be alone that dreadful last moment of my life....
The door slammed shut. I remember: a piece of paper stuck to the door below and scraped against the floor while it was closing. Then a strange, airless silence covered us as though a glass bell had descended on the room. If he had said a single word—no matter which, even the most trivial—I would have burst out with everything at once. But he was silent.
And, straining till my ears hummed, I said, without looking up, "It seems to me I have always hated her, from the very first. I fought against ... But no, no, don't believe me: I could and did not want to save myself, I wanted to perish—this was more precious, more desirable than anything else. ... I mean, not perish, but so that she ... And even now, even now, when I know everything. . . . You know—you know that I was summoned by the Benefactor?"
"Yes, I know."
"But the thing He told me ... You understand— it was as if ... as if the floor were to be pulled this moment from under you, and you, and all around you, all that's on this table—the paper, the ink—the ink would spurt, and everything—a shapeless blot..."
"Go on, go on! But hurry. Others are waiting outside."
And then, breathless, confused—I told him everything I've written down here. About the real me, and the shaggy me, and what she told me that day about my hands—yes, that was when it all began ... And how I had not wanted to fulfill my duty, how I deceived myself, how she had gotten false medical certificates, and how the corrosion in me grew from day to day, and about the corridors below, and how—out there, beyond the Wall...
All this in disconnected lumps and fragments—I panted, I lacked words. The crooked, doubly curved lips offered me the needed words with a dry grin-I nodded gratefully: Yes, Yes. ... And then— what did it mean?—then he was speaking for me, and I merely listened: "Yes, and then ... That's how it was, exactly, yes, yes!"
I felt my neck, around the collar, turning cold as if from ether, and I asked with difficulty, "But how—but you couldn't have known—not this ..."
His grin—silent—more and more crooked ...
Then, "But, you know, there was something you've tried to keep from me. You named everyone you saw behind the Wall, but you've forgotten one. Do you deny it? Don't your remember—for a second—a flash—you saw ... me? Yes, yes, me."
A pause.
And suddenly, with lightning, shameless clarity, I knew: he— he was also one of them. ... And all of me, all of my pain, all that, in utter exhaustion, with a final effort, I had brought here, as if performing a great feat—all this was merely as ridiculous as the ancient anecdote about Abraham and Isaac. Abraham—in a cold sweat—has already lifted the knife over his son, over himself—when suddenly there is a voice from above: "Don't bother! I was only joking. ..."
Without tearing my eyes away from the increasingly crooked grin, I pressed my hands against the edge of the table and slowly, slowly rode away, together with my chair; then suddenly—as though gathering all of myself into an armful—I dashed out blindly, past cries, stairs, mouths.
I don't remember how I got downstairs. I found myself in one of the public toilets in an underground station. Above, everything was perishing, the greatest and most rational civilization in history was collapsing, but here, by someone's irony, all was as it had been—beautiful and still. And just to think that all of it was doomed, that grass would overgrow all of it, and only "myths" would remain....
I moaned aloud. And at that moment I felt someone gently stroking my shoulder.
It was my neighbor, who occupied the seat on my left. His forehead—an enormous bald parabola; on the forehead, yellow illegible lines of wrinkles. And those lines were about me.
"I understand you, I understand you very well," he said. "Nevertheless, you must calm yourself. Don't. All of this will return, it will inevitably return. The only important thing is that everyone must learn about my discovery. You are the first to hear it: according to my calculations, there is no infinity!"
I stared at him wildly.
"Yes, yes, I am telling you: there is no infinity. If the universe were infinite, then the mean density of matter in it should equal zero. And since it is not zero—we know that!—it means that the universe is finite; it is spherical in form, and the square of the cosmic radius, Y2, equals the mean density multiplied by ... Now this is the only thing I need—to compute the digital coefficient, and then ... You understand: everything is finite, everything is simple, everything is calculable. And then we shall conquer philosophically—do you understand? And you, my dear sir, are disturbing me, you are not letting me complete my calculation, you are screaming. . . ."
I don't know what shook me more—his discovery, or his firmness at that apocalyptic hour. In his hands (it was only now that I noticed it) he had a notebook and a logarithmic table. And I realized that, even if everything should perish, it was my duty (to you, my unknown, beloved readers) to leave my notes in finished form. I asked him for some paper—and it was there that these last lines were written ...
I was about to put the final period to these notes, just as the ancients put crosses over the pits where they had thrown their dead, when suddenly the pencil shook and dropped from my fingers.
"Listen." I tugged at my neighbor. "Just listen to me! You must—you must give me an answer: out there, where your finite universe ends! What is out there, beyond it?"
He had no time to answer. From above, down the stairs—the clatter of feet..

Fortieth Entry

The Bell
I Am Certain
It is day. Bright. Barometer, 760.
Can it be true that I, D-503, have written these two hundred pages? Can it really be true that I once felt—or imagined that I felt—all this?
The handwriting is mine. And now—the same handwriting. But, fortunately, only the handwriting. No delirium, no absurd metaphors, no feelings: nothing but facts. Because I am well, I am entirely, absolutely well. I smile—I cannot help smiling: a kind of splinter was pulled out of my head, and the head feels light, empty. Or, to be more precise, not empty, but free of anything extraneous that might interfere with smiling (a smile is the normal state of a normal man).
The facts are as follows: that evening, my neighbor who had discovered the finiteness of the universe, I, and all who were with us were seized because we had no certificates to show we had been operated upon and were taken to the nearest auditorium (its number, familiar for some reason, was 112). There we were tied to the tables and subjected to the Great Operation.
On, the following day, I, D-503, went to the Benefactor and told him everything I knew about the enemies of happiness. How could it have seemed so difficult before? Incredible. The only explanation I can think of is my former sickness (the soul).
In the evening of the same day, I sat (for the first time) at the same table with the Benefactor in the famous Gas Chamber. She was to testify in my presence. The woman smiled and was stubbornly silent. I noticed she had sharp and very white teeth, and that was pretty.
Then she was placed under the Bell. Her face became very white, and since her eyes are dark and large, it was very pretty. When they began to pump the air out of the Bell, she threw her head back, half closed her eyes; her lips were tightly shut—it reminded me of something. She looked at me, gripping hard the arms of the chair—looked until her eyes closed altogether. Then she was pulled out, quickly restored with the aid of electrodes, and placed once more under the Bell. This was repeated three times—and still she did not say a word. Others brought with that woman were more honest: many of them began to speak after the very first time. Tomorrow they will all ascend the stairs to the Benefactor's Machine.
This cannot be postponed, because in the western parts of the city there is still chaos, roaring, corpses, beasts, and— unfortunately—a considerable group of numbers who have betrayed Reason.
However, on the Fortieth cross-town avenue, we have succeeded in erecting a temporary barrier of high-voltage waves. And I hope that we shall conquer. More than that—I am certain we shall conquer. Because Reason must prevail.


Запись 1-я
Конспект: Объявление. Мудрейшая из линий. Поэма

Я просто списываю -- слово в слово -- то, что сегодня напечатано в Государственной Газете:
"Через 120 дней заканчивается постройка ИНТЕГРАЛА. Близок великий, исторический час, когда первый ИНТЕГРАЛ взовьется в мировое пространство. Тысячу лет тому назад ваши героические предки покорили власти Единого Государства весь земной шар. Вам предстоит еще более славный подвиг: стеклянным, электрическим, огнедышащим ИНТЕГРАЛОМ проинтегрировать бесконечное уравнение Вселенной. Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах -- быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми. Но прежде оружия мы испытаем слово.
От имени Благодетеля объявляется всем нумерам Единого Государства:
Всякий, кто чувствует себя в силах, обязан составлять трактаты, поэмы, манифесты, оды или иные сочинения о красоте и величии Единого Государства.
Это будет первый груз, который понесет ИНТЕГРАЛ.
Да здравствует Единое Государство, да здравствуют нумера, да здравствует Благодетель!"
Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Да: проинтегрировать грандиозное вселенское уравнение. Да: разогнать дикую кривую, выпрямить ее по касательной -- асимптоте -- по прямой. Потому что линия Единого Государства -- это прямая. Великая, божественная, точная, мудрая прямая -- мудрейшая из линий...
Я, Д-503, строитель "Интеграла", -- я только один из математиков Единого Государства. Мое привычное к цифрам перо не в силах создать музыки ассонансов и рифм. Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю -- точнее, что мы думаем (именно так: мы, и пусть это "МЫ" будет заглавием моих записей). Но ведь это будет производная от нашей жизни, от математически совершенной жизни Единого Государства, а если так, то разве это не будет само по себе, помимо моей воли, поэмой? Будет -- верю и знаю.
Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похоже на то, что испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного, слепого человечка. Это я и одновременно не я. И долгие месяцы надо будет питать его своим соком, своей кровью, а потом -- с болью оторвать его от себя и положить к ногам Единого Государства.
Но я готов, так же как каждый, или почти каждый, из нас. Я готов.

Запись 2-я
Конспект: Балет. Квадратная гармония. Икс

Весна. Из-за Зеленой Стены, с диких невидимых равнин, ветер несет желтую медовую пыль каких-то цветов. От этой сладкой пыли сохнут губы -- ежеминутно проводишь по ним языком -- и, должно быть, сладкие губы у всех встречных женщин (и мужчин тоже, конечно). Это несколько мешает логически мыслить.
Но зато небо! Синее, не испорченное ни единым облаком (до чего были дики вкусы у древних, если их поэтов могли вдохновлять эти нелепые, безалаберные, глупотолкущиеся кучи пара). Я люблю -- уверен, не ошибусь, если скажу: мы любим только такое вот, стерильное, безукоризненное небо. В такие дни весь мир отлит из того же самого незыблемого, вечного стекла, как и Зеленая Стена, как и все наши постройки. В такие дни видишь самую синюю глубь вещей, какие-то неведомые дотоле, изумительные их уравнения -- видишь в чем-нибудь таком самом привычном, ежедневном.
Ну, вот хоть бы это. Нынче утром был я на эллинге, где строится "Интеграл", и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно, кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного балета, залитого легким голубым солнцем.
И дальше сам с собою: почему красиво? Почему танец красив? Ответ: потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе. И если верно, что наши предки отдавались танцу в самые вдохновенные моменты своей жизни (религиозные мистерии, военные парады), то это значит только одно: инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку, и мы в теперешней нашей жизни -- только сознательно...
Кончить придется после: щелкнул нумератор. Я подымаю глаза: О-90, конечно. И через полминуты она сама будет здесь: за мной на прогулку.
Милая О! -- мне всегда это казалось -- что она похожа на свое имя: сантиметров на 10 ниже Материнской Нормы -- и оттого вся кругло обточенная, и розовое О -- рот -- раскрыт навстречу каждому моему слову. И еще: круглая, пухлая складочка на запястье руки -- такие бывают у детей.
Когда она вошла, еще вовсю во мне гудел логический маховик, и я по инерции заговорил о только что установленной мною формуле, куда входили и мы все, и машины, и танец.
-- Чудесно. Не правда ли? -- спросил я.
-- Да, чудесно. Весна, -- розово улыбнулась мне О-90.
Ну вот, не угодно ли: весна... Она -- о весне. Женщины... Я замолчал.
Внизу. Проспект полон: в такую погоду послеобеденный личный час мы обычно тратим на дополнительную прогулку. Как всегда, Музыкальный Завод всеми своими трубами пел Марш Единого Государства. Мерными рядами, по четыре, восторженно отбивая такт, шли нумера -- сотни, тысячи нумеров, в голубоватых юнифах [*], с золотыми бляхами на груди -- государственный нумер каждого и каждой. И я -- мы, четверо, -- одна из бесчисленных волн в этом могучем потоке. Слева от меня О-90 (если бы это писал один из моих волосатых предков лет тысячу назад, он, вероятно, назвал бы ее этим смешным словом "моя"); справа -- два каких-то незнакомых нумера, женский и мужской.

[*] -- Вероятно, от древнего 'Uniforme'. - Здесь и далее примеч. автора.

Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица... Лучи -- понимаете: все из какой-то единой, лучистой, улыбающейся материи. А медные такты: "Тра-та-та-там. Тра-та-та-там", эти сверкающие на солнце медные ступени, и с каждой ступенью -- вы поднимаетесь все выше, в головокружительную синеву...
И вот, так же как это было утром, на эллинге, я опять увидел, будто только вот сейчас первый раз в жизни, увидел все: непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, божественные параллелепипеды прозрачных жилищ, квадратную гармонию серо-голубых шеренг. И так: будто не целые поколения, а я -- именно я -- победил старого Бога и старую жизнь, именно я создал все это, и я как башня, я боюсь двинуть локтем, чтобы не посыпались осколки стен, куполов, машин...
А затем мгновение -- прыжок через века, с + на --. Мне вспомнилась (очевидно, ассоциация по контрасту) -- мне вдруг вспомнилась картина в музее: их, тогдашний, двадцатых веков, проспект, оглушительно пестрая, путаная толчея людей, колес, животных, афиш, деревьев, красок, птиц... И ведь, говорят, это на самом деле было -- это могло быть. Мне показалось это так неправдоподобно, так нелепо, что я не выдержал и расхохотался вдруг.
И тотчас же эхо -- смех -- справа. Обернулся: в глаза мне -- белые -- необычайно белые и острые зубы, незнакомое женское лицо.
-- Простите, -- сказала она, -- но вы так вдохновенно все озирали, как некий мифический бог в седьмой день творения. Мне кажется, вы уверены, что и меня сотворили вы, а не кто иной. Мне очень лестно...
Все это без улыбки, я бы даже сказал, с некоторой почтительностью (может быть, ей известно, что я -- строитель "Интеграла"). Но не знаю -- в глазах или бровях -- какой-то странный раздражающий икс, и я никак не могу его поймать, дать ему цифровое выражение.
Я почему-то смутился и, слегка путаясь, стал логически мотивировать свой смех. Совершенно ясно, что этот контраст, эта непроходимая пропасть между сегодняшним и тогдашним...
-- Но почему же непроходимая? (Какие белые зубы!) Через пропасть можно перекинуть мостик. Вы только представьте себе: барабан, батальоны, шеренги -- ведь это тоже было -- и следовательно...
-- Ну да: ясно! -- крикнула (это было поразительное пересечение мыслей: она -- почти моими же словами -- то, что я записывал перед прогулкой). -- Понимаете: даже мысли. Это потому, что никто не "один", но "один из". Мы так одинаковы...
-- Вы уверены?
Я увидел острым углом вздернутые к вискам брови -- как острые рожки икса, опять почему-то сбился; взглянул направо, налево -- и...
Направо от меня -- она, тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст, I-330 (вижу теперь ее нумер); налево -- О, совсем другая, вся из окружностей, с детской складочкой на руке; и с краю нашей четверки -- неизвестный мне мужской нумер -- какой-то дважды изогнутый вроде буквы S. Мы все были разные...
Эта, справа, I-330, перехватила, по-видимому, мой растерянный взгляд -- и со вздохом:
-- Да... Увы!
В сущности, это "увы" было совершенно уместно. Но опять что-то такое на лице у ней или в голосе...
Я с необычайной для меня резкостью сказал:
-- Ничего не увы. Наука растет, и ясно -- если не сейчас, так через пятьдесят, сто лет...
-- Даже носы у всех...
-- Да, носы, -- я уже почти кричал. -- Раз есть -- все равно какое основание для зависти... Раз у меня нос "пуговицей", а у другого...
-- Ну, нос-то у вас, пожалуй, даже и "классический", как в старину говорили. А вот руки... Нет, покажите-ка, покажите-ка руки!
Терпеть не могу, когда смотрят на мои руки: все в волосах, лохматые -- какой-то нелепый атавизм. Я протянул руку и -- по возможности посторонним голосом -- сказал:
-- Обезьяньи.
Она взглянула на руки, потом на лицо:
-- Да это прелюбопытный аккорд, -- она прикидывала меня глазами, как на весах, мелькнули опять рожки в углах бровей.
-- Он записан на меня, -- радостно-розово открыла рот О-90.
Уж лучше бы молчала -- это было совершенно ни к чему. Вообще эта милая О... как бы сказать... у ней неправильно рассчитана скорость языка, секундная скорость языка должна быть всегда немного меньше секундной скорости мысли, а уже никак не наоборот.
В конце проспекта, на аккумуляторной башне, колокол гулко бил 17. Личный час кончился. I-330 уходила вместе с тем S-образным мужским нумером. У него такое внушающее почтение и, теперь вижу, как будто даже знакомое лицо. Где-нибудь встречал его -- сейчас не вспомню.
На прощание I -- все так же иксово -- усмехнулась мне.
-- Загляните послезавтра в аудиториум 112.
Я пожал плечами:
-- Если у меня будет наряд именно на тот аудиториум, какой вы назвали...
Она с какой-то непонятной уверенностью:
-- Будет.
На меня эта женщина действовала так же неприятно, как случайно затесавшийся в уравнение неразложимый иррациональный член. И я был рад остаться хоть ненадолго вдвоем с милой О.
Об руку с ней мы прошли четыре линии проспектов. На углу ей было направо, мне -- налево.
-- Я бы так хотела сегодня прийти к вам, опустить шторы. Именно сегодня, сейчас... -- робко подняла на меня О круглые, сине-хрустальные глаза.
Смешная. Ну что я мог ей сказать? Она была у меня только вчера и не хуже меня знает, что наш ближайший сексуальный день послезавтра. Это просто все то же самое ее "опережение мысли" -- как бывает (иногда вредное) опережение подачи искры в двигателе.
При расставании я два... нет, буду точен, три раза поцеловал чудесные, синие, не испорченные ни одним облачком, глаза.

Запись 3-я
Конспект: Пиджак. Стена. Скрижаль

Просмотрел все написанное вчера -- и вижу: я писал недостаточно ясно. То есть все это совершенно ясно для любого из нас. Но как знать: быть может, вы, неведомые, кому "Интеграл" принесет мои записки, может быть, вы великую книгу цивилизации дочитали лишь до той страницы, что и наши предки лет 900 назад. Быть может, вы не знаете даже таких азов, как Часовая Скрижаль, Личные Часы, Материнская Норма, Зеленая Стена, Благодетель. Мне смешно и в то же время очень трудно говорить обо всем этом. Это все равно как если бы писателю какого-нибудь, скажем, 20-го века в своем романе пришлось объяснять, что такое "пиджак", "квартира", "жена". А впрочем, если его роман переведен для дикарей, разве мыслимо обойтись без примечаний насчет "пиджака"?
Я уверен, дикарь глядел на "пиджак" и думал: "Ну к чему это? Только обуза". Мне кажется, точь-в-точь так же будете глядеть и вы, когда я скажу вам, что никто из нас со времен Двухсотлетней Войны не был за Зеленой Стеною.
Но, дорогие, надо же сколько-нибудь думать, это очень помогает. Ведь ясно: вся человеческая история, сколько мы ее знаем, это история перехода от кочевых форм ко все более оседлым. Разве не следует отсюда, что наиболее оседлая форма жизни (наша) есть вместе с тем и наиболее совершенная (наша). Если люди метались по земле из конца в конец, так это только во времена доисторические, когда были нации, войны, торговли, открытия разных америк. Но зачем, кому это теперь нужно?
Я допускаю: привычка к этой оседлости получилась не без труда и не сразу. Когда во время Двухсотлетней Войны все дороги разрушились и заросли травой -- первое время, должно быть, казалось очень неудобно жить в городах, отрезанных один от другого зелеными дебрями. Но что же из этого? После того как у человека отвалился хвост, он, вероятно, тоже не сразу научился сгонять мух без помощи хвоста. Он первое время, несомненно, тосковал без хвоста. Но теперь -- можете вы себе вообразить, что у вас хвост? Или: можете вы себя вообразить на улице голым, без "пиджака" (возможно, что вы еще разгуливаете в "пиджаках"). Вот так же и тут: я не могу себе представить город, не одетый Зеленой Стеною, не могу представить жизнь, не облеченную в цифровые ризы Скрижали.
Скрижаль... Вот сейчас со стены у меня в комнате сурово и нежно в глаза мне глядят ее пурпурные на золотом поле цифры. Невольно вспоминается то, что у древних называлось "иконой", и мне хочется слагать стихи или молитвы (что одно и то же). Ах, зачем я не поэт, чтобы достойно воспеть тебя, о Скрижаль, о сердце и пульс Единого Государства.
Все мы (а может быть, и вы) еще детьми, в школе, читали этот величайший из дошедших до нас памятников древней литературы -- "Расписание железных дорог". Но поставьте даже его рядом со Скрижалью -- и вы увидите рядом графит и алмаз: в обоих одно и то же -- С, углерод, -- но как вечен, прозрачен, как сияет алмаз. У кого не захватывает духа, когда вы с грохотом мчитесь по страницам "Расписания". Но Часовая Скрижаль каждого из нас наяву превращает в стального шестиколесного героя великой поэмы. Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу -- единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое, миллионнорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал Тэйлоровских экзерсисов, отходим ко сну...
Буду вполне откровенен: абсолютно точного решения задачи счастья нет еще и у нас: два раза в день -- от 16 до 17 и от 21 до 22 единый мощный организм рассыпается на отдельные клетки: это установленные Скрижалью Личные Часы. В эти часы вы увидите: в комнате у одних целомудренно спущены шторы, другие мерно по медным ступеням Марша проходят проспектом, третьи -- как я сейчас -- за письменным столом. Но я твердо верю -- пусть назовут меня идеалистом и фантазером -- я верю: раньше или позже, но когда-нибудь и для этих часов мы найдем место в общей формуле, когда-нибудь все 86 400 секунд войдут в Часовую Скрижаль.
Много невероятного мне приходилось читать и слышать о тех временах, когда люди жили еще в свободном, то есть неорганизованном, диком состоянии. Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя -- пусть даже зачаточная -- государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.
Вот этого я никак не могу осмыслить. Ведь как бы ни был ограничен их разум, но все-таки должны же они были понимать, что такая жизнь была самым настоящим поголовным убийством -- только медленным, изо дня в день. Государство (гуманность) запрещало убить насмерть одного и не запрещало убивать миллионы наполовину. Убить одного, то есть уменьшить сумму человеческих жизней на 50 лет, -- это преступно, а уменьшить сумму человеческих жизней на 50 миллионов лет -- это не преступно. Ну, разве не смешно? У нас эту математически-моральную задачу в полминуты решит любой десятилетний нумер; у них не могли -- все их Канты вместе (потому что ни один из Кантов не догадался построить систему научной этики, то есть основанной на вычитании, сложении, делении, умножении).
А это разве не абсурд, что государство (оно смело называть себя государством!) могло оставить без всякого контроля сексуальную жизнь. Кто, когда и сколько хотел... Совершенно ненаучно, как звери. И как звери, вслепую, рожали детей. Не смешно ли: знать садоводство, куроводство, рыбоводство (у нас есть точные данные, что они знали все это) и не суметь дойти до последней ступени этой логической лестницы: детоводства. Не додуматься до наших Материнской и Отцовской Норм.
Так смешно, так неправдоподобно, что вот я написал и боюсь: а вдруг вы, неведомые читатели, сочтете меня за злого шутника. Вдруг подумаете, что я просто хочу поиздеваться над вами и с серьезным видом рассказываю совершеннейшую чушь.
Но первое: я не способен на шутки -- во всякую шутку неявной функцией входит ложь; и второе: Единая Государственная Наука утверждает, что жизнь древних была именно такова, а Единая Государственная Наука ошибаться не может. Да и откуда тогда было бы взяться государственной логике, когда люди жили в состоянии свободы, то есть зверей, обезьян, стада. Чего можно требовать от них, если даже и в наше время откуда-то со дна, из мохнатых глубин, -- еще изредка слышно дикое, обезьянье эхо.
К счастью, только изредка. К счастью, это только мелкие аварии деталей: их легко ремонтировать, не останавливая вечного, великого хода всей Машины. И для того, чтобы выкинуть вон погнувшийся болт, у нас есть искусная, тяжкая рука Благодетеля, у нас есть опытный глаз Хранителей...
Да, кстати, теперь вспомнил: этот вчерашний, дважды изогнутый, как S, -- кажется, мне случалось видать его выходящим из Бюро Хранителей. Теперь понимаю, отчего у меня было это инстинктивное чувство почтения к нему и какая-то неловкость, когда эта странная I при нем... Должен сознаться, что эта I...
Звонят спать: 22.30. До завтра.

Запись 4-я
Конспект: Дикарь с барометром. Эпилепсия. Если бы

До сих пор мне все в жизни было ясно (недаром же у меня, кажется, некоторое пристрастие к этому самому слову "ясно"). А сегодня... Не понимаю.
Первое: я действительно получил наряд быть именно в аудиториуме 112, как она мне и говорила. Хотя вероятность была --
0x01 graphic
(1 500 -- это число аудиториумов, 10 000 000 -- нумеров). А второе... Впрочем, лучше по порядку.
Аудиториум. Огромный, насквозь просолнечный полушар из стеклянных массивов. Циркулярные ряды благородно шарообразных, гладко остриженных голов. С легким замиранием сердца я огляделся кругом. Думаю, я искал: не блеснет ли где над голубыми волнами юниф розовый серп -- милые губы О. Вот чьи-то необычайно белые и острые зубы, похоже... нет, не то. Нынче вечером, в 21, О придет ко мне -- желание увидеть ее здесь было совершенно естественно.
Вот -- звонок. Мы встали, спели Гимн Единого Государства -- и на эстраде сверкающий золотым громкоговорителем и остроумием фонолектор.
-- "Уважаемые нумера! Недавно археологи откопали одну книгу двадцатого века. В ней иронический автор рассказывает о дикаре и о барометре. Дикарь заметил: всякий раз, как барометр останавливался на "дожде", действительно шел дождь. И так как дикарю захотелось дождя, то он повыковырял ровно столько ртути, чтобы уровень стал на "дождь" (на экране -- дикарь в перьях, выколупывающий ртуть: смех). Вы смеетесь: но не кажется ли вам, что смеха гораздо более достоин европеец той эпохи. Так же, как дикарь, европеец хотел "дождя" -- дождя с прописной буквы, дождя алгебраического. Но он стоял перед барометром мокрой курицей. У дикаря по крайней мере было больше смелости и энергии и -- пусть дикой -- логики: он сумел установить, что есть связь между следствием и причиной. Выковыряв ртуть, он сумел сделать первый шаг на том великом пути, по которому..."
Тут (повторяю: я пишу, ничего не утаивая) -- тут я на некоторое время стал как бы непромокаемым для живительных потоков, лившихся из громкоговорителей. Мне вдруг показалось, что я пришел сюда напрасно (почему "напрасно" и как я мог не прийти, раз был дан наряд?); мне показалось -- все пустое, одна скорлупа. И я с трудом включил внимание только тогда, когда фонолектор перешел уже к основной теме: к нашей музыке, к математической композиции (математик -- причина, музыка -- следствие), к описанию недавно изобретенного музыкометра.
-- "...Просто вращая вот эту ручку, любой из вас производит до трех сонат в час. А с каким трудом давалось это вашим предкам. Они могли творить, только доведя себя до припадков "вдохновения" -- неизвестная форма эпилепсии. И вот вам забавнейшая иллюстрация того, что у них получалось, -- музыка Скрябина -- двадцатый век. Этот черный ящик (на эстраде раздвинули занавес и там -- их древнейший инструмент) -- этот ящик они называли "рояльным" или "королевским", что лишний раз доказывает, насколько вся их музыка..."
И дальше -- я опять не помню, очень возможно потому, что... Ну, да скажу прямо: потому что к "рояльному" ящику подошла она -- I-330. Вероятно, я был просто поражен этим ее неожиданным появлением на эстраде.
Она была в фантастическом костюме древней эпохи: плотно облегающее черное платье, остро подчеркнуто белое открытых плечей и груди, и эта теплая, колыхающаяся от дыхания тень между... и ослепительные, почти злые зубы...
Улыбка -- укус, сюда -- вниз. Села, заиграла. Дикое, судорожное, пестрое, как вся тогдашняя их жизнь, -- ни тени разумной механичности. И конечно, они, кругом меня, правы: все смеются. Только немногие... но почему же и я -- я?
Да, эпилепсия -- душевная болезнь -- боль. Медленная, сладкая боль -- укус -- и чтобы еще глубже, еще больнее. И вот, медленно -- солнце. Не наше, не это голубовато-хрустальное и равномерное сквозь стеклянные кирпичи -- нет: дикое, несущееся, опаляющее солнце -- долой все с себя -- все в мелкие клочья.
Сидевший рядом со мной покосился влево -- на меня -- и хихикнул. Почему-то очень отчетливо запомнилось: я увидел -- на губах у него выскочил микроскопический слюнный пузырек и лопнул. Этот пузырек отрезвил меня. Я -- снова я.
Как и все, я слышал только нелепую, суетливую трескотню струн. Я смеялся. Стало легко и просто. Талантливый фонолектор слишком живо изобразил нам эту дикую эпоху -- вот и все.
С каким наслаждением я слушал затем нашу теперешнюю музыку. (Она продемонстрирована была в конце для контраста.) Хрустальные хроматические ступени сходящихся и расходящихся бесконечных рядов -- и суммирующие аккорды формул Тэйлора, Маклорена; целотонные, квадратногрузные ходы Пифагоровых штанов; грустные мелодии затухающе-колебательного движения; переменяющиеся фраунгоферовыми линиями пауз яркие такты -- спектральный анализ планет... Какое величие! Какая незыблемая закономерность! И как жалка своевольная, ничем -- кроме диких фантазий -- не ограниченная музыка древних...
Как обычно, стройными рядами, по четыре, через широкие двери все выходили из аудиториума. Мимо мелькнула знакомая двоякоизогнутая фигура; я почтительно поклонился.
Через час должна прийти милая О. Я чувствовал себя приятно и полезно взволнованным. Дома -- скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение на право штор. Это право у нас только для сексуальных дней. А так среди своих прозрачных, как бы сотканных из сверкающего воздуха, стен -- мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли что могло быть. Возможно, что именно странные, непрозрачные обиталища древних породили эту их жалкую клеточную психологию. "Мой (sic!) дом -- моя крепость" -- ведь нужно же было додуматься!
В 21 я опустил шторы -- и в ту же минуту вошла немного запыхавшаяся О. Протянула мне свой розовый ротик -- и розовый билетик. Я оторвал талон и не мог оторваться от розового рта до самого последнего момента -- 22.15.
Потом показал ей свои "записи" и говорил -- кажется, очень хорошо -- о красоте квадрата, куба, прямой. Она так очаровательно-розово слушала -- и вдруг из синих глаз слеза, другая, третья -- прямо на раскрытую страницу (стр. 7-я). Чернила расплылись. Ну вот, придется переписывать.
-- Милый Д, если бы только вы, если бы...
Ну что "если бы"? Что "если бы"? Опять ее старая песня: ребенок. Или, может быть, что-нибудь новое -- относительно... относительно той? Хотя уж тут как будто... Нет, это было бы слишком нелепо.

Запись 5-я
Конспект: Квадрат. Владыки мира. Приятно-полезная функция

Опять не то. Опять с вами, неведомый мой читатель, я говорю так, как будто вы... Ну, скажем, старый мой товарищ, R-13, поэт, негрогубый, -- ну да все его знают. А между тем вы -- на Луне, на Венере, на Марсе, на Меркурии -- кто вас знает, где вы и кто.
Вот что: представьте себе -- квадрат, живой, прекрасный квадрат. И ему надо рассказать о себе, о своей жизни. Понимаете, квадрату меньше всего пришло бы в голову говорить о том, что у него все четыре угла равны: он этого уже просто не видит -- настолько это для него привычно, ежедневно. Вот и я все время в этом квадратном положении. Ну, хоть бы розовые талоны и все с ними связанное: для меня это -- равенство четырех углов, но для вас это, может быть, почище, чем бином Ньютона.
Так вот. Какой-то из древних мудрецов, разумеется, случайно, сказал умную вещь: "Любовь и голод владеют миром". Ergo: чтобы овладеть миром -- человек должен овладеть владыками мира. Наши предки дорогой ценой покорили, наконец, Голод: я говорю о Великой Двухсотлетней Войне -- о войне между городом и деревней. Вероятно, из религиозных предрассудков дикие христиане упрямо держались за свой "хлеб". [*] Но в 35-м году -- до основания Единого Государства -- была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато, очищенное от тысячелетней грязи, каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.

[*] -- Это слово у нас сохранилось только в виде поэтической метафоры: химический состав этого вещества нам неизвестен.

Но не ясно ли: блаженство и зависть -- это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И какой был бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны, если бы в нашей жизни все-таки еще оставался повод для зависти. А он оставался, потому что оставались носы "пуговицей" и носы "классические" (наш тогдашний разговор на прогулке), потому что любви одних добивались многие, других -- никто.
Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраический = сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира -- против Любви. Наконец и эта стихия была тоже побеждена, то есть организована, математизирована, и около 300 лет назад был провозглашен наш исторический "Lex sexualis": "всякий из нумеров имеет право -- как на сексуальный продукт -- на любой нумер".
Ну, дальше там уж техника. Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, точно определяют содержание половых гормонов в крови -- и вырабатывают для вас соответствующий Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то (или таким-то), и получаете надлежащую талонную книжечку (розовую). Вот и все.
Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведен к нулю -- дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее. Отсюда вы видите, как великая сила логики очищает все, чего бы она ни коснулась. О, если бы и вы, неведомые, познали эту божественную силу, если бы и вы научились идти за ней до конца.
...Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, я все время дышал чистейшим горным воздухом мысли, а внутри как-то облачно, паутинно и крестом -- какой-то четырехлапый икс. Или это мои лапы, и все оттого, что они были долго у меня перед глазами -- мои лохматые лапы. Я не люблю говорить о них -- и не люблю их: это след дикой эпохи. Неужели во мне действительно --
Хотелось зачеркнуть все это -- потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником --
А вот уже абсурд, это уж действительно следовало бы зачеркнуть: нами введены в русло все стихии -- никаких катастроф не может быть.
И мне теперь совершенно ясно: странное чувство внутри -- все от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) -- просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас, неведомые мои читатели. Но я верю -- вы не будете слишком строго судить меня. Я верю -- вы поймете, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие -- для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдаленным предкам...

Запись 6-я

Конспект: Случай. Проклятое "ясно". 24 часа

Повторяю: я вменил себе в обязанность писать, ничего не утаивая. Поэтому, как ни грустно, должен отметить здесь, что, очевидно, даже у нас процесс отвердения, кристаллизации жизни еще не закончился, до идеала еще несколько ступеней. Идеал (это ясно) там, где уже ничего не случается, а у нас... Вот не угодно ли: в Государственной Газете сегодня читаю, что на площади Куба через два дня состоится праздник Правосудия. Стало быть, опять какой-то из нумеров нарушил ход великой Государственной Машины, опять случилось что-то непредвиденное, непредвычислимое.
И, кроме того, нечто случилось со мной. Правда, это было в течение Личного Часа, то есть в течение времени, специально отведенного для непредвиденных обстоятельств, но все же...
Около 16 (точнее, без десяти 16) я был дома. Вдруг -- телефон.
-- Д-503? -- женский голос.
-- Да.
-- Свободны?
-- Да.
-- Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны?
I-330... Эта I меня раздражает, отталкивает -- почти пугает. Но именно потому-то я и сказал: да.
Через 5 минут мы были уже на аэро. Синяя майская майолика неба и легкое солнце на своем золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое, как щеки старинного "купидона", и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.
Вот уже видны издали мутно-зеленые пятна -- там, за Стеною. Затем легкое, невольное замирание сердца -- вниз, вниз, вниз, как с крутой горы, -- и мы у Древнего Дома. Все это странное, хрупкое, слепое сооружение одето кругом в стеклянную скорлупу: иначе оно, конечно, давно бы уже рухнуло. У стеклянной двери -- старуха, вся сморщенная, и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос -- и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же заговорила.
-- Ну что, милые, домик мой пришли поглядеть? -- И морщины засияли (т. е., вероятно, сложились лучеобразно, что и создало впечатление "засияли").
-- Да, бабушка, опять захотелось, -- сказала ей I.
Морщинки сияли:
-- Солнце-то, а? Ну что, что? Ах, проказница, ах, проказница! Зна-ю, знаю! Ну, ладно: одни идите, я уж лучше тут, на солнце...
Гм... Вероятно, моя спутница -- тут частый гость. Мне хочется что-то с себя стряхнуть -- мешает: вероятно, все тот же неотвязный зрительный образ: облако на гладкой синей майолике.
Когда поднимались по широкой, темной лестнице, I сказала:
-- Люблю я ее -- старуху эту.
-- За что?
-- А не знаю. Может быть -- за ее рот. А может быть -- ни за что. Просто так.
Я пожал плечами. Она продолжала, улыбаясь чуть-чуть, а может быть, даже совсем не улыбаясь:
-- Я чувствую себя очень виноватой. Ясно, что должна быть не "просто-так-любовь", а "потому-что-любовь". Все стихии должны быть.
-- Ясно... -- начал я, тотчас же поймал себя на этом слове и украдкой заглянул на I: заметила или нет?
Она смотрела куда-то вниз; глаза были опущены -- как шторы.
Вспомнилось: вечером, около 22, проходишь по проспекту, и среди ярко освещенных, прозрачных клеток -- темные, с опущенными шторами, и там, за шторами -- Что у ней там, за шторами? Зачем она сегодня позвонила и зачем все это?
Я открыл тяжелую, скрипучую, непрозрачную дверь -- и мы в мрачном, беспорядочном помещении (это называлось у них "квартира"). Тот самый, странный, "королевский" музыкальный инструмент -- и дикая, неорганизованная, сумасшедшая, как тогдашняя музыка, пестрота красок и форм. Белая плоскость вверху; темно-синие стены; красные, зеленые, оранжевые переплеты древних книг; желтая бронза -- канделябры, статуя Будды; исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения линии мебели.
Я с трудом выносил этот хаос. Но у моей спутницы был, по-видимому, более крепкий организм.
-- Это -- самая моя любимая... -- и вдруг будто спохватилась -- укус-улыбка, белые острые зубы. -- Точнее: самая нелепая из всех их "квартир".
-- Или еще точнее: государств, -- поправил я. -- Тысячи микроскопических, вечно воюющих государств, беспощадных, как...
-- Ну да, ясно... -- по-видимому, очень серьезно сказала I.
Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью). И снова комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пестрые диваны, громадный "камин", большая, красного дерева кровать. Наше теперешнее -- прекрасное, прозрачное, вечное -- стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.
-- И подумать: здесь "просто-так-любили", горели, мучились... (опять опущенная штора глаз). -- Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии, не правда ли?
Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое -- не знаю что, что выводило меня из терпения; мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (именно так), но приходилось соглашаться -- не согласиться было нельзя.
Вот остановились перед зеркалом. В этот момент я видел только ее глаза. Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые "квартиры", -- человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Она как будто угадала -- обернулась. "Ну, вот мои глаза. Ну?" (Это, конечно, молча.)
Передо мною два жутко-темных окна, и внутри такая неведомая, чужая жизнь. Я видел только огонь -- пылает там какой-то свой "камин" -- и какие-то фигуры, похожие...
Это, конечно, было естественно: я увидел там отраженным себя. Но было неестественно и непохоже на меня (очевидно, это было удручающее действие обстановки) -- я определенно почувствовал себя пойманным, посаженным в эту дикую клетку, почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.
-- Знаете что, -- сказала I, -- выйдите на минуту в соседнюю комнату. -- Голос ее был слышен оттуда, изнутри, из-за темных окон-глаз, где пылал камин.
Я вышел, сел. С полочки на стене прямо в лицо мне чуть приметно улыбалась курносая асимметрическая физиономия какого-то из древних поэтов (кажется, Пушкина). Отчего я сижу вот -- и покорно выношу эту улыбку, и зачем все это: зачем я здесь, отчего это нелепое состояние? Эта раздражающая, отталкивающая женщина, странная игра...
Там стукнула дверь шкафа, шуршал шелк, я с трудом удерживался, чтобы не пойти туда, и -- точно не помню: вероятно, хотелось наговорить ей очень резких вещей.
Но она уже вышла. Была в коротком, старинном ярко-желтом платье, черной шляпе, черных чулках. Платье легкого шелка -- мне было ясно видно: чулки очень длинные, гораздо выше колен, и открытая шея, тень между...
-- Послушайте, вы, ясно, хотите оригинальничать, но неужели вы...
-- Ясно, -- перебила I, -- быть оригинальным -- это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным -- это нарушить равенство... И то, что на идиотском языке древних называлось "быть банальным", у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что...
-- Да, да, да! Именно. -- Я не выдержал. -- И вам нечего, нечего...
Она подошла к статуе курносого поэта и, завесив шторой дикий огонь глаз, там, внутри, за своими окнами, сказала на этот раз, кажется, совершенно серьезно (может быть, чтобы смягчить меня), сказала очень разумную вещь:
-- Не находите ли вы удивительным, что когда-то люди терпели вот таких вот? И не только терпели -- поклонялись им. Какой рабский дух! Не правда ли?
-- Ясно... То есть я хотел... (Это проклятое "ясно"!)
-- Ну да, я понимаю. Но ведь, в сущности, это были владыки посильнее их коронованных. Отчего они не изолировали, не истребили их? У нас...
-- Да, у нас... -- начал я. И вдруг она рассмеялась. Я просто вот видел глазами этот смех: звонкую, крутую, гибко-упругую, как хлыст, кривую этого смеха.
Помню -- я весь дрожал. Вот -- ее схватить -- и уж не помню что... Надо было что-нибудь -- все равно что -- сделать. Я машинально раскрыл свою золотую бляху, взглянул на часы. Без десяти 17.
-- Вы не находите, что уже пора? -- сколько мог вежливо сказал я.
-- А если бы я вас попросила остаться здесь со мной?
-- Послушайте: вы... вы сознаете, что говорите? Через десять минут я обязан быть в аудиториуме...
-- ...И все нумера обязаны пройти установленный курс искусства и наук... -- моим голосом сказала I. Потом отдернула штору -- подняла глаза: сквозь темные окна пылал камин. -- В Медицинском Бюро у меня есть один врач -- он записан на меня. И если я попрошу -- он выдаст вам удостоверение, что вы были больны. Ну?
Я понял. Я наконец понял, куда вела вся эта игра.
-- Вот даже как! А вы знаете, что, как всякий честный нумер, я, в сущности, должен немедленно отправиться в Бюро Хранителей и...
-- А не в сущности (острая улыбка-укус). Мне страшно любопытно: пойдете вы в Бюро или нет?
-- Вы остаетесь? -- я взялся за ручку двери. Ручка была медная, и я слышал: такой же медный у меня голос.
-- Одну минутку... Можно?
Она подошла к телефону. Назвала какой-то нумер -- я был настолько взволнован, что не запомнил его, и крикнула:
-- Я буду вас ждать в Древнем Доме. Да, да, одна...
Я повернул медную холодную ручку:
-- Вы позволите мне взять аэро?
-- О да, конечно! Пожалуйста...
Там, на солнце, у выхода, как растение, дремала старуха. Опять было удивительно, что раскрылся ее заросший наглухо рот и что она заговорила:
-- А эта ваша -- что же, там одна осталась?
-- Одна.
Старухин рот снова зарос. Она покачала головой. По-видимому, даже ее слабеющие мозги понимали всю нелепость и рискованность поведения этой женщины.
Ровно в 17 я был на лекции. И тут почему-то вдруг понял, что сказал старухе неправду: I была там теперь не одна. Может быть, именно это -- что я невольно обманул старуху -- так мучило меня и мешало слушать. Да, не одна: вот в чем дело.
После 21.30 у меня был свободный час. Можно было бы уже сегодня пойти в Бюро Хранителей и сделать заявление.
Но я после этой глупой истории так устал. И потом, законный срок для заявления двое суток. Успею завтра: еще целых 24 часа.

Запись 7-я

Конспект: Ресничный волосок. Тэйлор. Белена и ландыш

Ночь. Зеленое, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; желтое, как апельсин, платье. Потом -- медный Будда; вдруг поднял медные веки -- и полился сок: из Будды. И из желтого платья -- сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам -- и какой-то смертельно-сладостный ужас...
Проснулся: умеренный, синеватый свет; блестит стекло стен, стеклянные кресла, стол. Это успокоило, сердце перестало колотиться. Сок, Будда... что за абсурд? Ясно: болен. Раньше я никогда не видел снов. Говорят, у древних это было самое обыкновенное и нормальное -- видеть сны. Ну да: ведь и вся жизнь у них была вот такая ужасная карусель: зеленое -- оранжевое -- Будда -- сок. Но мы-то знаем, что сны -- это серьезная психическая болезнь. И я знаю: до сих пор мой мозг был хронометрически выверенным, сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь... Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу, какое-то инородное тело -- как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот этот глаз с волоском -- нельзя о нем забыть ни на секунду...
Бодрый, хрустальный колокольчик в изголовье: 7, вставать. Справа и слева сквозь стеклянные стены я вижу как бы самого себя, свою комнату, свое платье, свои движения -- повторенными тысячу раз. Это бодрит: видишь себя частью огромного, мощного, единого. И такая точная красота: ни одного лишнего жеста, изгиба, поворота.
Да, этот Тэйлор был, несомненно, гениальнейшим из древних. Правда, он не додумался до того, чтобы распространить свой метод на всю жизнь, на каждый шаг, на круглые сутки -- он не сумел проинтегрировать своей системы от часу до 24. Но все же как они могли писать целые библиотеки о каком-нибудь там Канте -- и едва замечать Тэйлора -- этого пророка, сумевшего заглянуть на десять веков вперед.
Кончен завтрак. Стройно пропет Гимн Единого Государства. Стройно, по четыре -- к лифтам. Чуть слышное жужжание моторов -- и быстро вниз, вниз, вниз -- легкое замирание сердца...
И тут вдруг почему-то опять этот нелепый сон -- или какая-то неявная функция от этого сна. Ах да, вчера так же на аэро -- спуск вниз. Впрочем, все это кончено: точка. И очень хорошо, что я был с нею так решителен и резок.
В вагоне подземной дороги я несся туда, где на стапеле сверкало под солнцем еще недвижное, еще не одухотворенное огнем, изящное тело "Интеграла". Закрывши глаза, я мечтал формулами: я еще раз мысленно высчитывал, какая нужна начальная скорость, чтобы оторвать "Интеграл" от земли. Каждый атом секунды -- масса "Интеграла" меняется (расходуется взрывное топливо). Уравнение получалось очень сложное, с трансцендентными величинами.
Как сквозь сон: здесь, в твердом числовом мире, кто-то сел рядом со мной, кто-то слегка толкнул, сказал "простите".
Я приоткрыл глаза -- и сперва (ассоциация от "Интеграла") что-то стремительно несущееся в пространство: голова -- и она несется, потому что по бокам -- оттопыренные розовые крылья-уши. И затем кривая нависшего затылка -- сутулая спина -- двоякоизогнутое -- буква S...
И сквозь стеклянные стены моего алгебраического мира -- снова ресничный волосок -- что-то неприятное, что я должен сегодня --
-- Ничего, ничего, пожалуйста, -- я улыбнулся соседу, раскланялся с ним. На бляхе у него сверкнуло: S-4711 (понятно, почему от самого первого момента был связан для меня с буквой S: это было не зарегистрированное сознанием зрительное впечатление). И сверкнули глаза -- два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже, и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому...
Вдруг ресничный волосок стал мне совершенно ясен: один из них, из Хранителей, и проще всего, не откладывая, сейчас же сказать ему все.
-- Я, видите ли, вчера был в Древнем Доме... -- Голос у меня странный, приплюснутый, плоский, я пробовал откашляться.
-- Что же, отлично. Это дает материал для очень поучительных выводов.
-- Но, понимаете, был не один, я сопровождал нумер I-330, и вот...
-- I-330? Рад за вас. Очень интересная, талантливая женщина. У нее много почитателей.
...Но ведь и он -- тогда на прогулке -- и, может быть, он даже записан на нее? Нет, ему об этом -- нельзя, немыслимо: это ясно.
-- Да, да! Как же, как же! Очень, -- я улыбался все шире, нелепей и чувствовал: от этой улыбки я голый, глупый...
Буравчики достали во мне до дна, потом, быстро вращаясь, ввинтились обратно в глаза; S -- двояко улыбнулся, кивнул мне, проскользнул к выходу.
Я закрылся газетой (мне казалось, все на меня смотрят) и скоро забыл о ресничном волоске, о буравчиках, обо всем: так взволновало меня прочитанное. Одна короткая строчка: "По достоверным сведениям, вновь обнаружены следы до сих пор неуловимой организации, ставящей себе целью освобождение от благодетельного ига Государства".
"Освобождение"? Изумительно: до чего в человеческой породе живучи преступные инстинкты. Я сознательно говорю: "преступные". Свобода и преступление так же неразрывно связаны между собой, как... ну, как движение аэро и его скорость: скорость аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не совершает преступлений. Это ясно. Единственное средство избавить человека от преступлений -- это избавить его от свободы. И вот едва мы от этого избавились (в космическом масштабе века это, конечно, "едва"), как вдруг какие-то жалкие недоумки...
Нет, не понимаю: почему я немедленно, вчера же, не отправился в Бюро Хранителей. Сегодня после 16 иду туда непременно...
В 16.10 вышел -- и тотчас же на углу увидал О, всю в розовом восторге от этой встречи. "Вот у нее простой круглый ум. Это кстати: она поймет и поддержит меня..." Впрочем, нет, в поддержке я не нуждался: я решил твердо.
Стройно гремели Марш трубы Музыкального Завода -- все тот же ежедневный Марш. Какое неизъяснимое очарование в этой ежедневности, повторяемости, зеркальности!
О схватила меня за руку.
-- Гулять, -- круглые синие глаза мне широко раскрыты -- синие окна внутрь, -- и я проникаю внутрь, ни за что не зацепляясь: ничего -- внутри, то есть ничего постороннего, ненужного.
-- Нет, не гулять. Мне надо... -- я сказал ей куда. И, к изумлению своему, увидел: розовый круг рта сложился в розовый полумесяц, рожками книзу -- как от кислого. Меня взорвало.
-- Вы, женские нумера, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно неспособны мыслить абстрактно. Извините меня, но это просто тупость.
-- Вы идете к шпионам... фу! А я было достала для вас в Ботаническом Музее веточку ландышей...
-- Почему "А я" -- почему это "А"? Совершенно по-женски. -- Я сердито (сознаюсь) схватил ее ландыши. -- Ну вот он, ваш ландыш, ну? Нюхайте: хорошо, да? Так имейте же логики хоть настолько вот. Ландыш пахнет хорошо: так. Но ведь не можете же вы сказать о запахе, о самом понятии "запах", что это хорошо или плохо? Не мо-же-те, ну? Есть запах ландыша -- и есть мерзкий запах белены: и то и другое запах. Были шпионы в древнем государстве -- и есть шпионы у нас... да, шпионы. Я не боюсь слов. Но ведь ясно же: там шпион -- это белена, тут шпион -- ландыш. Да, ландыш, да!
Розовый полумесяц дрожал. Сейчас я понимаю: это мне только показалось, но тогда я был уверен, что она засмеется. И я закричал еще громче:
-- Да, ландыш. И ничего смешного, ничего смешного.
Круглые, гладкие шары голов плыли мимо и оборачивались. О ласково взяла меня за руку:
-- Вы какой-то сегодня... Вы не больны?
Сон -- желтое -- Будда... Мне тотчас стало ясно: я должен пойти в Медицинское Бюро.
-- Да ведь и правда я болен, -- сказал я очень радостно (тут совершенно необъяснимое противоречие: радоваться было нечему).
-- Так вам надо сейчас же идти к врачу. Ведь вы же понимаете: вы обязаны быть здоровым -- смешно доказывать вам это.
-- Ну, О, милая, -- ну, конечно же, вы правы. Абсолютно правы!
Я не пошел в Бюро Хранителей: делать нечего, пришлось идти в Медицинское Бюро; там меня задержали до 17.
А вечером (впрочем, все равно вечером там уже было закрыто) -- вечером пришла ко мне О. Шторы не были спущены. Мы решали задачи из старинного задачника: это очень успокаивает и очищает мысли. О-90 сидела над тетрадкой, нагнув голову к левому плечу и от старания подпирая изнутри языком левую щеку. Это было так по-детски, так очаровательно. И так во мне все хорошо, точно, просто...
Ушла. Я один. Два раза глубоко вздохнул (это очень полезно перед сном). И вдруг какой-то непредусмотренный запах -- и о чем-то таком очень неприятном... Скоро я нашел: у меня в постели была спрятана веточка ландышей. Сразу все взвихрилось, поднялось со дна. Нет, это было просто бестактно с ее стороны -- подкинуть мне эти ландыши. Ну да: я не пошел, да. Но ведь не виноват же я, что болен.

Запись 8-я

Конспект: Иррациональный корень. R-13. Треугольник

Это -- так давно, в школьные годы, когда со мной случился. Так ясно, вырезанно помню: светлый шаро-зал, сотни мальчишеских круглых голов -- и Пляпа, наш математик. Мы прозвали его Пляпой: он был уже изрядно подержанный, разболтанный, и когда дежурный вставлял в него сзади штепсель, то из громкоговорителя всегда сначала: "Пля-пля-пля-тшшш", а потом уже урок. Однажды Пляпа рассказал об иррациональных числах -- и, помню, я плакал, бил кулаками об стол и вопил: "Не хочу! Выньте из меня!" Этот иррациональный корень врос в меня, как что-то чужое, инородное, страшное, он пожирал меня -- его нельзя было осмыслить, обезвредить, потому что он был вне ratio.
И вот теперь снова. Я пересмотрел свои записи -- и мне ясно: я хитрил сам с собой, я лгал себе -- только чтобы не увидеть. Это все пустяки -- что болен и прочее: я мог пойти туда; неделю назад -- я знаю, пошел бы не задумываясь. Почему же теперь... Почему?
Вот и сегодня. Ровно в 16.10 -- я стоял перед сверкающей стеклянной стеной. Надо мной -- золотое, солнечное, чистое сияние букв на вывеске Бюро. В глубине сквозь стекла длинная очередь голубоватых юниф. Как лампады в древней церкви, теплятся лица: они пришли, чтобы совершить подвиг, они пришли, чтобы предать на алтарь Единого Государства своих любимых, друзей -- себя. А я -- я рвался к ним, с ними. И не могу: ноги глубоко впаяны в стеклянные плиты -- я стоял, смотрел тупо, не в силах двинуться с места...
-- Эй, математик, замечтался!
Я вздрогнул. На меня -- черные, лакированные смехом глаза, толстые, негрские губы. Поэт R-13, старый приятель, и с ним розовая О.
Я обернулся сердито (думаю, если бы они не помешали, я бы в конце концов с мясом вырвал из себя, я бы вошел в Бюро).
-- Не замечтался, а уж если угодно -- залюбовался, -- довольно резко сказал я.
-- Ну да, ну да! Вам бы, милейший, не математиком быть, а поэтом, поэтом, да! Ей-ей, переходите к нам -- в поэты, а? Ну, хотите -- мигом устрою, а?
R-13 говорит захлебываясь, слова из него так и хлещут, из толстых губ -- брызги; каждое "п" -- фонтан, "поэты" -- фонтан.
-- Я служил и буду служить знанию, -- нахмурился я: шуток я не люблю и не понимаю, а у R-13 есть дурная привычка шутить.
-- Ну что там: знание! Знание ваше это самое -- трусость. Да уж чего там: верно. Просто вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть. Да! Выгляните -- и глаза зажмурите. Да!
-- Стены -- это основа всякого человеческого... -- начал я.
R -- брызнул фонтаном, О -- розово, кругло смеялась. Я махнул рукой: смейтесь, все равно. Мне было не до этого. Мне надо было чем-нибудь заесть, заглушить этот проклятый.
-- Знаете что, -- предложил я, -- пойдемте, посидим у меня, порешаем задачки (вспомнился вчерашний тихий час -- может быть, такой будет и сегодня).
О взглянула на R; ясно, кругло взглянула на меня, щеки чуть-чуть окрасились нежным, волнующим цветом наших талонов.
-- Но сегодня я... У меня сегодня -- талон к нему, -- кивнула на R, -- а вечером он занят... Так что...
Мокрые, лакированные губы добродушно шлепнули:
-- Ну чего там: нам с нею и полчаса хватит. Так ведь, О? До задачек ваших -- я не охотник, а просто -- пойдем ко мне, посидим.
Мне было жутко остаться с самим собой -- или, вернее, с этим новым, чужим мне, у кого только будто по странной случайности был мой нумер -- Д-503. И я пошел к нему, к R. Правда, он не точен, не ритмичен, у него какая-то вывороченная, смешливая логика, но все же мы -- приятели. Недаром же три года назад мы с ним вместе выбрали эту милую, розовую О. Это связало нас как-то еще крепче, чем школьные годы.
Дальше -- в комнате R. Как будто -- все точно такое, что и у меня: Скрижаль, стекло кресел, стола, шкафа, кровати. Но чуть только вошел -- двинул одно кресло, другое -- плоскости сместились, все вышло из установленного габарита, стало неэвклидным. R -- все тот же, все тот же. По Тэйлору и математике -- он всегда шел в хвосте.
Вспомнили старого Пляпу: как мы, мальчишки, бывало, все его стеклянные ноги обклеим благодарственными записочками (мы очень любили Пляпу). Вспомнили Законоучителя. [*] Законоучитель у нас был громогласен необычайно -- так и дуло ветром из громкоговорителя, -- а мы, дети, во весь голос орали за ним тексты. И как отчаянный R-13 напихал ему однажды в рупор жеваной бумаги: что ни текст -- то выстрел жеваной бумагой. R, конечно, был наказан, то, что он сделал, было, конечно, скверно, но сейчас мы хохотали -- весь наш треугольник, -- и, сознаюсь, я тоже.

[*] -- Разумеется, речь идет не о 'Законе Божьем' древних, а о законе Единого Государства.

-- А что, если бы он был живой -- как у древних, а? Вот бы -- "б" -- фонтан из толстых, шлепающих губ...
Солнце -- сквозь потолок, стены; солнце сверху, с боков, отраженное -- снизу. О -- на коленях у R-13, и крошечные капельки солнца у ней в синих глазах. Я как-то угрелся, отошел; заглох, не шевелился...
-- Ну, а как же ваш "Интеграл"? Планетных-то жителей просвещать скоро полетим, а? Ну, гоните, гоните! А то мы, поэты, столько вам настрочим, что и вашему "Интегралу" не поднять. Каждый день от 8 до 11... -- R мотнул головой, почесал в затылке: затылок у него -- это какой-то четырехугольный, привязанный сзади чемоданчик (вспомнилась старинная картина -- "в карете").
Я оживился:
-- А, вы тоже пишете для "Интеграла"? Ну, а скажите, о чем? Ну вот хоть, например, сегодня.
-- Сегодня -- ни о чем. Другим занят был... -- "б" брызнуло прямо в меня.
-- Чем другим?
R сморщился:
-- Чем-чем! Ну, если угодно -- приговором. Приговор поэтизировал. Один идиот, из наших же поэтов... Два года сидел рядом, как будто ничего. И вдруг -- на тебе: "Я, -- говорит, -- гений, гений -- выше закона". И такое наляпал... Ну, да что... Эх!
Толстые губы висели, лак в глазах съело. R-13 вскочил, повернулся, уставился куда-то сквозь стену. Я смотрел на его крепко запертый чемоданчик и думал: что он сейчас там перебирает -- у себя в чемоданчике?
Минута неловкого асимметричного молчания. Мне было неясно, в чем дело, но тут было что-то.
-- К счастью, допотопные времена всевозможных шекспиров и достоевских -- или как их там -- прошли, -- нарочно громко сказал я.
R повернулся лицом. Слова по-прежнему брызгали, хлестали из него, но мне показалось -- веселого лака в глазах уже не было.
-- Да, милейший математик, к счастью, к счастью, к счастью! Мы -- счастливейшее среднее арифметическое... Как это у вас говорится: проинтегрировать от нуля до бесконечности -- от кретина до Шекспира... Так!
Не знаю почему -- как будто это было совершенно некстати -- мне вспомнилась та, ее тон, протягивалась какая-то тончайшая нить между нею и R. (Какая?) Опять заворочался. Я раскрыл бляху: 25 минут 17-го. У них на розовый талон оставалось 45 минут.
-- Ну, мне пора... -- и я поцеловал О, пожал руку R, пошел к лифту.
На проспекте, уже перейдя на другую сторону, оглянулся: в светлой, насквозь просолнеченной стеклянной глыбе дома -- тут, там были серо-голубые, непрозрачные клетки спущенных штор -- клетки ритмичного тэйлоризованного счастья. В седьмом этаже я нашел глазами клетку R-13: он уже опустил шторы.
Милая О... Милый R... В нем есть тоже (не знаю, почему "тоже", -- но пусть пишется, как пишется) -- в нем есть тоже что-то, не совсем мне ясное. И все-таки я, он и О -- мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник. Мы, если говорить языком наших предков (быть может, вам, планетные мои читатели, этот язык -- понятней), мы -- семья. И так хорошо иногда хоть ненадолго отдохнуть, в простой, крепкий треугольник замкнуть себя от всего, что...

Запись 9-я

Конспект: Литургия. Ямбы и хорей. Чугунная рука

Торжественный, светлый день. В такой день забываешь о своих слабостях, неточностях, болезнях -- и все хрустально-неколебимое, вечное -- как наше, новое стекло...
Площадь Куба. Шестьдесят шесть мощных концентрических кругов: трибуны. И шестьдесят шесть рядов: тихие светильники лиц, глаза, отражающие сияние небес -- или, может быть, сияние Единого Государства. Алые, как кровь, цветы -- губы женщин. Нежные гирлянды детских лиц -- в первых рядах, близко к месту действия. Углубленная, строгая, готическая тишина.
Судя по дошедшим до нас описаниям, нечто подобное испытывали древние во время своих "богослужений". Но они служили своему нелепому, неведомому Богу -- мы служим лепому и точнейшим образом ведомому; их Бог не дал им ничего, кроме вечных, мучительных исканий; их Бог не выдумал ничего умнее, как неизвестно почему принести себя в жертву -- мы же приносим жертву нашему Богу, Единому Государству, -- спокойную, обдуманную, разумную жертву. Да, это была торжественная литургия Единому Государству, воспоминание о крестных днях-годах Двухсотлетней Войны, величественный праздник победы всех над одним, суммы над единицей...
Вот один -- стоял на ступенях налитого солнцем Куба. Белое... и даже нет -- не белое, а уж без цвета -- стеклянное лицо, стеклянные губы. И только одни глаза, черные, всасывающие, глотающие дыры и тот жуткий мир, от которого он был всего в нескольких минутах. Золотая бляха с нумером -- уже снята. Руки перевязаны пурпурной лентой (старинный обычай: объяснение, по-видимому, в том, что в древности, когда все это совершалось не во имя Единого Государства, осужденные, понятно, чувствовали себя вправе сопротивляться, и руки в них обычно сковывались цепями).
А наверху, на Кубе, возле Машины -- неподвижная, как из металла, фигура того, кого мы именуем Благодетелем. Лица отсюда, снизу, не разобрать: видно только, что оно ограничено строгими, величественными квадратными очертаниями. Но зато руки... Так иногда бывает на фотографических снимках: слишком близко, на первом плане поставленные руки -- выходят огромными, приковывают взор -- заслоняют собою все. Эти тяжкие, пока еще спокойно лежащие на коленях руки -- ясно: они -- каменные, и колени -- еле выдерживают их вес...
И вдруг одна из этих громадных рук медленно поднялась -- медленный, чугунный жест -- и с трибун, повинуясь поднятой руке, подошел к Кубу нумер. Это был один из Государственных Поэтов, на долю которого выпал счастливый жребий -- увенчать праздник своими стихами. И загремели над трибунами божественные медные ямбы -- о том, безумном, со стеклянными глазами, что стоял там, на ступенях, и ждал логического следствия своих безумств.
...Пожар. В ямбах качаются дома, взбрызгивают вверх жидким золотом, рухнули. Корчатся зеленые деревья, каплет сок -- уж одни черные кресты склепов. Но явился Прометей (это, конечно, мы) --
"И впряг огонь в машину, сталь,
И хаос заковал законом".
Все новое, стальное: стальное солнце, стальные деревья, стальные люди. Вдруг какой-то безумец -- "огонь с цепи спустил на волю" -- и опять все гибнет...
У меня, к сожалению, плохая память на стихи, но одно я помню: нельзя было выбрать более поучительных и прекрасных образов.
Снова медленный, тяжкий жест -- и на ступеньках Куба второй поэт. Я даже привстал: быть не может! Нет, его толстые, негрские губы, это он... Отчего же он не сказал заранее, что ему предстоит высокое... Губы у него трясутся, серые. Я понимаю: пред лицом Благодетеля, пред лицом всего сонма Хранителей -- но все же: так волноваться...
Резкие, быстрые -- острым топором -- хореи. О неслыханном преступлении: о кощунственных стихах, где Благодетель именовался... нет, у меня не поднимается рука повторить.
R-13, бледный, ни на кого не глядя (не ждал от него этой застенчивости), -- спустился, сел. На один мельчайший дифференциал секунды мне мелькнуло рядом с ним чье-то лицо -- острый, черный треугольник -- и тотчас же стерлось: мои глаза -- тысячи глаз -- туда, наверх, к Машине. Там -- третий чугунный жест нечеловеческой руки. И, колеблемый невидимым ветром, -- преступник идет, медленно, ступень -- еще -- и вот шаг, последний в его жизни -- и он лицом к небу, с запрокинутой назад головой -- на последнем своем ложе.
Тяжкий, каменный, как судьба, Благодетель обошел Машину кругом, положил на рычаг огромную руку... Ни шороха, ни дыхания: все глаза -- на этой руке. Какой это, должно быть, огненный, захватывающий вихрь -- быть орудием, быть равнодействующей сотен тысяч вольт. Какой великий удел!
Неизмеримая секунда. Рука, включая ток, опустилась. Сверкнуло нестерпимо-острое лезвие луча -- как дрожь, еле слышный треск в трубках Машины. Распростертое тело -- все в легкой, светящейся дымке -- и вот на глазах тает, тает, растворяется с ужасающей быстротой. И -- ничего: только лужа химически чистой воды, еще минуту назад буйно и красно бившая в сердце...
Все это было просто, все это знал каждый из нас: да, диссоциация материи, да, расщепление атомов человеческого тела. И тем не менее это всякий раз было -- как чудо, это было -- как знамение нечеловеческой мощи Благодетеля.
Наверху, перед Ним -- разгоревшиеся лица десяти женских нумеров, полуоткрытые от волнения губы, колеблемые ветром цветы. [*]

[*] -- Конечно, из Ботанического Музея. Я лично не вижу в цветах ничего красивого - как и во всем, что принадлежит к дикому миру, давно изгнанному зa Зеленую Стену. Красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч.

По старому обычаю -- десять женщин увенчивали цветами еще не высохшую от брызг юнифу Благодетеля. Величественным шагом первосвященника Он медленно спускается вниз, медленно проходит между трибун -- и вслед Ему поднятые вверх нежные белые ветви женских рук и единомиллионная буря кликов. И затем такие же клики в честь сонма Хранителей, незримо присутствующих где-то здесь же, в наших рядах. Кто знает: может быть, именно их, Хранителей, провидела фантазия древнего человека, создавая своих нежно-грозных "архангелов", приставленных от рождения к каждому человеку.
Да, что-то от древних религий, что-то очищающее, как гроза и буря -- было во всем торжестве. Вы, кому придется читать это, -- знакомы ли вам такие минуты? Мне жаль вас, если вы их не знаете...

Запись 10-я

Конспект: Письмо. Мембрана. Лохматый я

Вчерашний день был для меня той самой бумагой, через которую химики фильтруют свои растворы: все взвешенные частицы, все лишнее остается на этой бумаге. И утром я спустился вниз начисто отдистиллированный, прозрачный.
Внизу, в вестибюле, за столиком, контролерша, поглядывая на часы, записывала нумера входящих. Ее имя -- Ю... впрочем, лучше не назову ее цифр, потому что боюсь, как бы не написать о ней чего-нибудь плохого. Хотя, в сущности, это -- очень почтенная пожилая женщина. Единственное, что мне в ней не нравится, -- это то, что щеки у ней несколько обвисли -- как рыбьи жабры (казалось бы: что тут такого?).
Она скрипнула пером, я увидел себя на странице: "Д-503" -- и -- рядом клякса.
Только что я хотел обратить на это ее внимание, как вдруг она подняла голову -- и капнула в меня чернильной этакой улыбочкой:
-- А вот письмо. Да. Получите, дорогой, -- да, да, получите.
Я знал: прочтенное ею письмо -- должно еще пройти через Бюро Хранителей (думаю, излишне объяснять этот естественный порядок) и не позже 12 будет у меня. Но я был смущен этой самой улыбочкой, чернильная капля замутила мой прозрачный раствор. Настолько, что позже на постройке "Интеграла" я никак не мог сосредоточиться -- и даже однажды ошибся в вычислениях, чего со мной никогда не бывало.
В 12 часов -- опять розовато-коричневые рыбьи жабры, улыбочка -- и наконец письмо у меня в руках. Не знаю почему, я не прочел его здесь же, а сунул в карман -- и скорее к себе в комнату. Развернул, пробежал глазами и -- сел... Это было официальное извещение, что на меня записался нумер I-330 и что сегодня в 21 я должен явиться к ней -- внизу адрес...
Нет: после всего, что было, после того как я настолько недвусмысленно показал свое отношение к ней. Вдобавок ведь она даже не знала: был ли я в Бюро Хранителей, -- ведь ей неоткуда было узнать, что я был болен, -- ну, вообще не мог... И несмотря на все --
В голове у меня крутилось, гудело динамо. Будда -- желтое -- ландыши -- розовый полумесяц... Да, и вот это -- и вот это еще: сегодня хотела ко мне зайти О. Показать ей это извещение -- относительно I-330? Я не знаю: она не поверит (да и как, в самом деле, поверить?), что я здесь ни при чем, что я совершенно... И знаю: будет трудный, нелепый, абсолютно нелогичный разговор... Нет, только не это. Пусть все решится механически: просто пошлю ей копию с извещения.
Я торопливо засовывал извещение в карман -- и увидел эту свою ужасную, обезьянью руку. Вспомнилось, как она, I, тогда на прогулке взяла мою руку, смотрела на нее. Неужели она действительно...
И вот без четверти 21. Белая ночь. Все зеленовато-стеклянное. Но это какое-то другое, хрупкое стекло -- не наше, не настоящее, это -- тонкая стеклянная скорлупа, а под скорлупой крутится, несется, гудит... И я не удивлюсь, если сейчас круглыми медленными дымами подымутся вверх купола аудиториумов, и пожилая луна улыбнется чернильно -- как та, за столиком нынче утром, и во всех домах сразу опустятся все шторы, и за шторами --
Странное ощущение: я чувствовал ребра -- это какие-то железные прутья и мешают -- положительно мешают сердцу, тесно, не хватает места. Я стоял у стеклянной двери с золотыми цифрами: I-330. I, спиною ко мне, над столом, что-то писала. Я вошел...
-- Вот... -- протянул я ей розовый билет. -- Я получил сегодня извещение и явился.
-- Как вы аккуратны! Минутку -- можно? Присядьте, я только кончу.
Опять опустила глаза в письмо -- и что там у ней внутри за опущенными шторами? Что она скажет -- что сделает через секунду? Как это узнать, вычислить, когда вся она -- оттуда, из дикой, древней страны снов.
Я молча смотрел на нее. Ребра -- железные прутья, тесно... Когда она говорит -- лицо у ней как быстрое, сверкающее колесо: не разглядеть отдельных спиц. Но сейчас колесо -- неподвижно. И я увидел странное сочетание: высоко вздернутые у висков темные брови -- насмешливый острый треугольник, обращенный вершиною вверх -- две глубокие морщинки, от носа к углам рта. И эти два треугольника как-то противоречили один другому, клали на все лицо этот неприятный, раздражающий X -- как крест: перечеркнутое крестом лицо.
Колесо завертелось, спицы слились...
-- А ведь вы не были в Бюро Хранителей?
-- Я был... Я не мог: я был болен.
-- Да. Ну, я так и думала: что-нибудь вам должно было помешать -- все равно что (острые зубы, улыбка). Но зато теперь вы -- в моих руках. Вы помните: "Всякий нумер, в течение 48 часов не заявивший Бюро, считается..."
Сердце стукнуло так, что прутья согнулись. Как мальчишка, -- глупо, как мальчишка, попался, глупо молчал. И чувствовал: запутался -- ни рукой, ни ногой...
Она встала, потянулась лениво. Надавила кнопку, с легким треском упали со всех сторон шторы. Я был отрезан от мира -- вдвоем с ней.
I была где-то там, у меня за спиной, возле шкафа. Юнифа шуршала, падала -- я слушал -- весь слушал. И вспомнилось... нет: сверкнуло в одну сотую секунды...
Мне пришлось недавно исчислить кривизну уличной мембраны нового типа (теперь эти мембраны, изящно задекорированные, на всех проспектах записывают для Бюро Хранителей уличные разговоры). И помню: вогнутая, розовая трепещущая перепонка -- странное существо, состоящее только из одного органа -- уха. Я был сейчас такой мембраной.
Вот теперь щелкнула кнопка у ворота -- на груди -- еще ниже. Стеклянный шелк шуршит по плечам, коленям -- по полу. Я слышу -- и это еще яснее, чем видеть, -- из голубовато-серой шелковой груды вышагнула одна нога и другая...
Туго натянутая мембрана дрожит и записывает тишину. Нет: резкие, с бесконечными паузами -- удары молота о прутья. И я слышу -- я вижу: она, сзади, думает секунду.
Вот -- двери шкафа, вот -- стукнула какая-то крышка -- и снова шелк, шелк...
-- Ну, пожалуйста.
Я обернулся. Она была в легком, шафранно-желтом, древнего образца платье. Это было в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего. Две острые точки -- сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым -- два угля сквозь пепел. Два нежно-круглых колена...
Она сидела в низеньком кресле. На четырехугольном столике перед ней -- флакон с чем-то ядовито-зеленым, два крошечных стаканчика на ножках. В углу рта у нее дымилось -- в тончайшей бумажной трубочке это древнее курение (как называется -- сейчас забыл).
Мембрана все еще дрожала. Молот бил там -- внутри у меня -- в накаленные докрасна прутья. Я отчетливо слышал каждый удар и... и вдруг она это тоже слышит?
Но она спокойно дымила, спокойно поглядывала на меня и небрежно стряхнула пепел -- на мой розовый билетик.
Как можно хладнокровнее -- я спросил:
-- Послушайте, в таком случае -- зачем же вы записались на меня? И зачем заставили меня прийти сюда?
Будто и не слышит. Налила из флакона в стаканчик, отхлебнула.
-- Прелестный ликер. Хотите?
Тут только я понял: алкоголь. Молнией мелькнуло вчерашнее: каменная рука Благодетеля, нестерпимое лезвие луча, но там: на Кубе -- это вот, с закинутой головой, распростертое тело. Я вздрогнул.
-- Слушайте, -- сказал я, -- ведь вы же знаете: всех отравляющих себя никотином и особенно алкоголем -- Единое Государство беспощадно...
Темные брови -- высоко к вискам, острый насмешливый треугольник:
-- Быстро уничтожить немногих -- разумней, чем дать возможность многим губить себя -- и вырождение -- и так далее. Это до непристойности верно.
-- Да... до непристойности.
-- Да компанийку вот этаких вот лысых, голых истин -- выпустить на улицу... Нет, вы представьте себе... ну, хоть этого неизменнейшего моего обожателя -- ну, да вы его знаете, -- представьте, что он сбросил с себя всю эту ложь одежд -- и в истинном виде среди публики... Ох!
Она смеялась. Но мне ясно был виден ее нижний скорбный треугольник: две глубоких складки от углов рта к носу. И почему-то от этих складок мне стало ясно: тот, двоякоизогнутый, сутулый и крылоухий -- обнимал ее -- такую... Он...
Впрочем, сейчас я стараюсь передать тогдашние свои -- ненормальные -- ощущения. Теперь, когда я это пишу, я сознаю прекрасно: все это так и должно быть, и он, как всякий честный нумер, имеет право на радости -- и было бы несправедливо... Ну, да это ясно.
I смеялась очень странно и долго. Потом пристально посмотрела на меня -- внутрь:
-- А главное -- я с вами совершенно спокойна. Вы такой милый -- о, я уверена в этом, -- вы и не подумаете пойти в Бюро и сообщить, что вот я -- пью ликер, я -- курю. Вы будете больны -- или вы будете заняты -- или уж не знаю что. Больше: я уверена -- вы сейчас будете пить со мной этот очаровательный яд...
Какой наглый, издевающийся тон. Я определенно чувствовал: сейчас опять ненавижу ее. Впрочем, почему "сейчас"? Я ненавидел ее все время.
Опрокинула в рот весь стаканчик зеленого яду, встала и, просвечивая сквозь шафранное розовым, -- сделала несколько шагов -- остановилась сзади моего кресла...
Вдруг -- рука вокруг моей шеи -- губами в губы... нет, куда-то еще глубже, еще страшнее... Клянусь, это было совершенно неожиданно для меня, и, может быть, только потому... Ведь не мог же я -- сейчас я это понимаю совершенно отчетливо -- не мог же я сам хотеть того, что потом случилось.
Нестерпимо-сладкие губы (я полагаю -- это был вкус "ликера") -- и в меня влит глоток жгучего яда -- и еще -- и еще... Я отстегнулся от земли и самостоятельной планетой, неистово вращаясь, понесся вниз, вниз -- по какой-то невычисленной орбите...
Дальнейшее я могу описать только приблизительно, только путем более или менее близких аналогий.
Раньше мне это как-то никогда не приходило в голову -- но ведь это именно так: мы, на земле, все время ходим над клокочущим, багровым морем огня, скрытого там -- в чреве земли. Но никогда не думаем об этом. И вот вдруг бы тонкая скорлупа у нас под ногами стала стеклянной, вдруг бы мы увидели...
Я стал стеклянным. Я увидел -- в себе, внутри.
Было два меня. Один я -- прежний, Д-503, нумер Д-503, а другой... Раньше он только чуть высовывал свои лохматые лапы из скорлупы, а теперь вылезал весь, скорлупа трещала, вот сейчас разлетится в куски и... и что тогда?
Изо всех сил ухватившись за соломинку -- за ручки кресла -- я спросил, чтобы услышать себя -- того, прежнего:
-- Где... где вы достали этот... этот яд?
-- О, это! Просто один медик, один из моих...
-- "Из моих"? "Из моих" -- кого?
И этот другой -- вдруг выпрыгнул и заорал:
-- Я не позволю! Я хочу, чтоб никто, кроме меня. Я убью всякого, кто... Потому что вас -- я вас --
Я увидел: лохматыми лапами он грубо схватил ее, разодрал у ней тонкий шелк, впился зубами -- я точно помню: именно зубами.
Уж не знаю как -- I выскользнула. И вот -- глаза задернуты этой проклятой непроницаемой шторой -- она стояла, прислонившись спиной к шкафу, и слушала меня.
Помню: я был на полу, обнимал ее ноги, целовал колени. И молил: "Сейчас -- сейчас же -- сию же минуту..."
Острые зубы -- острый, насмешливый треугольник бровей. Она наклонилась, молча отстегнула мою бляху.
"Да! Да, милая -- милая", -- я стал торопливо сбрасывать с себя юнифу. Но I -- так же молчаливо -- поднесла к самым моим глазам часы на моей бляхе. Было без пяти минут 22.30.
Я похолодел. Я знал, что это значит -- показаться на улице позже 22.30. Все мое сумасшествие -- сразу как сдунуло. Я -- был я. Мне было ясно одно: я ненавижу ее, ненавижу, ненавижу!
Не прощаясь, не оглядываясь -- я кинулся вон из комнаты. Кое-как прикалывая бляху на бегу, через ступени -- по запасной лестнице (боялся -- кого-нибудь встречу в лифте) -- выскочил на пустой проспект.
Все было на своем месте -- такое простое, обычное, закономерное: стеклянные, сияющие огнями дома, стеклянное бледное небо, зеленоватая неподвижная ночь. Но под этим тихим прохладным стеклом -- неслось неслышно буйное, багровое, лохматое. И я, задыхаясь, мчался -- чтобы не опоздать.
Вдруг почувствовал: наспех приколотая бляха -- отстегивается -- отстегнулась, звякнула о стеклянный тротуар. Нагнулся поднять -- и в секундной тишине: чей-то топот сзади. Обернулся: из-за угла поворачивало что-то маленькое, изогнутое. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.
Я понесся во весь дух -- только в ушах свистело. У входа остановился: на часах было без одной минуты 22.30. Прислушался: сзади никого. Все это -- явно была нелепая фантазия, действие яда.
Ночь была мучительна. Кровать подо мною подымалась, опускалась и вновь подымалась -- плыла по синусоиде. Я внушал себе: "Ночью -- нумера обязаны спать; это обязанность -- такая же, как работа днем. Это необходимо, чтобы работать днем. Не спать ночью -- преступно..." И все же не мог, не мог.
Я гибну. Я не в состоянии выполнять свои обязанности перед Единым Государством... Я...

Запись 11-я

Конспект: ...Нет, не могу, пусть так, без конспекта

Вечер. Легкий туман. Небо задернуто золотисто-молочной тканью, и не видно: что там -- дальше, выше. Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик -- Бог. Мы знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто. Я теперь не знаю, что там я слишком много узнал. Знание, абсолютно уверенное в том, что оно безошибочно, -- это вера. У меня была твердая вера в себя, я верил, что знаю в себе все. И вот --
Я -- перед зеркалом. И первый раз в жизни -- именно так первый раз в жизни -- вижу себя ясно, отчетливо, сознательно -- с изумлением вижу себя, как кого-то "его". Вот я -- он: черные, прочерченные по прямой брови; и между ними -- как шрам -- вертикальная морщина (не знаю, была ли она раньше). Стальные, серые глаза, обведенные тенью бессонной ночи; и за этой сталью... оказывается, я никогда не знал, что там. И из "там" (это "там" одновременно и здесь, и бесконечно далеко) -- из "там" я гляжу на себя -- на него и твердо знаю: он -- с прочерченными по прямой бровями -- посторонний, чужой мне, я встретился с ним первый раз в жизни. А я настоящий, я -- не -- он...
Нет: точка. Все это -- пустяки, и все эти нелепые ощущения -- бред, результат вчерашнего отравления... Чем: глотком зеленого яда -- или ею? Все равно. Я записываю это, только чтобы показать, как может странно запутаться и сбиться человеческий -- такой точный и острый -- разум. Тот разум, который даже эту, пугавшую древних, бесконечность сумел сделать удобоваримой -- посредством...
Щелк нумератора -- и цифры: R-13. Пусть, я даже рад: сейчас одному мне было бы...
Через 20 минут:
На плоскости бумаги, в двухмерном мире -- эти строки рядом, но в другом мире... Я теряю цифроощущение: 20 минут -- это может быть 200 или 200 000. И это так дико: спокойно, размеренно, обдумывая каждое слово, записывать то, что было у меня с R. Все равно как если бы вы, положив нога на ногу, сели в кресло у собственной своей кровати -- и с любопытством смотрели, как вы, вы же -- корчитесь на этой кровати.
Когда вошел R-13, я был совершенно спокоен и нормален. С чувством искреннего восхищения я стал говорить о том, как великолепно ему удалось хореизировать приговор и что больше всего именно этими хореями был изрублен, уничтожен тот безумец.
-- ...И даже так: если бы мне предложили сделать схематический чертеж Машины Благодетеля, я бы непременно -- непременно как-нибудь нанес на этом чертеже ваши хореи, -- закончил я.
Вдруг вижу: у R -- матовеют глаза, сереют губы.
-- Что с вами?
-- Что-что? Ну... Ну просто надоело: все кругом -- приговор, приговор. Не желаю больше об этом -- вот и все. Ну, не желаю!
Он насупился, тер затылок -- этот свой чемоданчик с посторонним, непонятным мне багажом. Пауза. Вот нашел в чемоданчике что-то, вытащил, развертывает, развернул -- залакировались смехом глаза, вскочил.
-- А вот для вашего "Интеграла" я сочиняю... это -- да! Это вот да!
Прежний: губы шлепают, брызжут, слова хлещут фонтаном.
-- Понимаете ("п" -- фонтан) -- древняя легенда о рае... Это ведь о нас, о теперь. Да! Вы вдумайтесь. Тем двум в раю -- был предоставлен выбор: или счастье без свободы -- или свобода без счастья; третьего не дано. Они, олухи, выбрали свободу -- и что же: понятно -- потом века тосковали об оковах. Об оковах -- понимаете, -- вот о чем мировая скорбь. Века! И только мы снова догадались, как вернуть счастье... Нет, вы дальше -- дальше слушайте! Древний Бог и мы -- рядом, за одним столом. Да! Мы помогли Богу окончательно одолеть диавола -- это ведь он толкнул людей нарушить запрет и вкусить пагубной свободы, он -- змий ехидный. А мы сапожищем на головку ему -- тррах! И готово: опять рай. И мы снова простодушны, невинны, как Адам и Ева. Никакой этой путаницы о добре, зле: все -- очень просто, райски, детски просто. Благодетель, Машина, Куб, Газовый Колокол, Хранители -- все это добро, все это -- величественно, прекрасно, благородно, возвышенно, кристально-чисто. Потому что это охраняет нашу несвободу -- то есть наше счастье. Это древние стали бы тут судить, рядить, ломать голову -- этика, неэтика... Ну, да ладно; словом, вот этакую вот райскую поэмку, а? И при этом тон серьезнейший... понимаете? Штучка, а?
Ну еще бы не понять. Помню, я подумал: "Такая у него нелепая, асимметричная внешность и такой правильно мыслящий ум". И оттого он так близок мне -- настоящему мне (я все же считаю прежнего себя -- настоящим, все теперешнее -- это, конечно, только болезнь).
R, очевидно, прочел это у меня на лбу, обнял меня за плечи, захохотал.
-- Ах вы... Адам! Да, кстати, насчет Евы...
Он порылся в кармане, вытащил записную книжку, перелистал.
-- Послезавтра... нет: через два дня -- у О розовый талон к вам. Так как вы? По-прежнему? Хотите, чтобы она...
-- Ну да, ясно.
-- Так и скажу. А то сама она, видите ли, стесняется... Такая, я вам скажу, история! Меня она только так, розово-талонно, а вас... И не говорит, что это четвертый влез в наш треугольник. Кто -- кайтесь, греховодник, ну?
Во мне взвился занавес, и -- шелест шелка, зеленый флакон, губы... И ни к чему, некстати -- у меня вырвалось (если бы я удержался!):
-- А скажите: вам когда-нибудь случалось пробовать никотин или алкоголь?
R подобрал губы, поглядел на меня исподлобья. Я совершенно ясно слышал его мысли: "Приятель-то ты -- приятель... А все-таки..." И ответ:
-- Да как сказать? Собственно -- нет. Но я знал одну женщину...
-- I, -- закричал я.
-- Как... вы -- вы тоже с нею? -- налился смехом, захлебнулся и сейчас брызнет.
Зеркало у меня висело так, что смотреться в него надо было через стол: отсюда, с кресла, я видел только свой лоб и брови.
И вот я -- настоящий -- увидел в зеркале исковерканную прыгающую прямую бровей, и я настоящий -- услышал дикий, отвратительный крик:
-- Что "тоже"? Нет: что такое "тоже"? Нет -- я требую.
Распяленные негрские губы. Вытаращенные глаза... Я -- настоящий крепко схватил за шиворот этого другого себя -- дикого, лохматого, тяжело дышащего. Я -- настоящий -- сказал ему, R:
-- Простите меня, ради Благодетеля. Я совсем болен, не сплю. Не понимаю, что со мной...
Толстые губы мимолетно усмехнулись:
-- Да-да-да! Я понимаю -- я понимаю! Мне все это зна-комо... разумеется, теоретически. Прощайте!
В дверях повернулся черным мячиком -- назад к столу, бросил на стол книгу:
-- Последняя моя... Нарочно принес -- чуть не забыл. Прощайте... -- "п" брызнуло в меня, укатился...
Я -- один. Или вернее: наедине с этим, другим "я". Я -- в кресле, и, положив нога на ногу, из какого-то "там" с любопытством гляжу, как я -- я же -- корчусь на кровати.
Отчего -- ну отчего целых три года я и О -- жили так дружески -- и вдруг теперь одно только слово о той, об... Неужели все это сумасшествие -- любовь, ревность -- не только в идиотских древних книжках? И главное -- я! Уравнения, формулы, цифры -- и... это -- ничего не понимаю! Ничего... Завтра же пойду к R и скажу, что --
Неправда: не пойду. И завтра, и послезавтра -- никогда больше не пойду. Не могу, не хочу его видеть. Конец! Треугольник наш -- развалился.
Я -- один. Вечер. Легкий туман. Небо задернуто молочно-золотистой тканью, если бы знать: что там -- выше? И если бы знать: кто -- я, какой -- я?

Запись 12-я

Конспект: Ограничение бесконечности. Ангел. Размышления о поэзии

Мне все же кажется -- я выздоровею, я могу выздороветь. Прекрасно спал. Никаких этих снов или иных болезненных явлений. Завтра придет ко мне милая О, все будет просто, правильно и ограничено, как круг. Я не боюсь этого слова -- "ограниченность": работа высшего, что есть в человеке, -- рассудка -- сводится именно к непрерывному ограничению бесконечности, к раздроблению бесконечности на удобные, легко переваримые порции -- дифференциалы. В этом именно божественная красота моей стихии -- математики. И вот понимания этой самой красоты как раз и не хватает той. Впрочем, это так -- случайная ассоциация.
Все это -- под мерный, метрический стук колес подземной дороги. Я про себя скандирую колеса -- и стихи (его вчерашняя книга). И чувствую: сзади, через плечо, осторожно перегибается кто-то и заглядывает в развернутую страницу. Не оборачиваясь, одним только уголком глаза я вижу: розовые, распростертые крылья-уши, двоякоизогнутое... он! Не хотелось мешать ему -- и я сделал вид, что не заметил. Как он очутился тут -- не знаю: когда я входил в вагон -- его как будто не было.
Это незначительное само по себе происшествие особенно хорошо подействовало на меня, я бы сказал: укрепило. Так приятно чувствовать чей-то зоркий глаз, любовно охраняющий от малейшей ошибки, от малейшего неверного шага. Пусть это звучит несколько сентиментально, но мне приходит в голову опять все та же аналогия: ангелы-хранители, о которых мечтали древние. Как много из того, о чем они только мечтали, в нашей жизни материализовалось.
В тот момент, когда я ощутил ангела-хранителя у себя за спиной, я наслаждался сонетом, озаглавленным "Счастье". Думаю -- не ошибусь, если скажу, что это редкая по красоте и глубине мысли вещь. Вот первые четыре строчки:
Вечно влюбленные дважды два,
Вечно слитые в страстном четыре,
Самые жаркие любовники в мире --
Неотрывающиеся дважды два...
И дальше все об этом: о мудром, вечном счастье таблицы умножения.
Всякий подлинный поэт -- непременно Колумб. Америка и до Колумба существовала века, но только Колумб сумел отыскать ее. Таблица умножения и до R-13 существовала века, но только R-13 сумел в девственной чаще цифр найти новое Эльдорадо. В самом деле: есть ли где счастье мудрее, безоблачнее, чем в этом чудесном мире. Сталь -- ржавеет; древний Бог -- создал древнего, т. е. способного ошибаться человека -- и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда -- понимаете: никогда -- не ошибается. И нет счастливее цифр, живущих по стройным вечным законам таблицы умножения. Ни колебаний, ни заблуждений. Истина -- одна, и истинный путь -- один; и эта истина -- дважды два, и этот истинный путь -- четыре. И разве не абсурдом было бы, если бы эти счастливо, идеально перемноженные двойки -- стали думать о какой-то свободе, т. е. ясно -- об ошибке? Для меня -- аксиома, что R-13 сумел схватить самое основное, самое...
Тут я опять почувствовал -- сперва на своем затылке, потом на левом ухе -- теплое, нежное дуновение ангела-хранителя. Он явно приметил, что книга на коленях у меня -- уже закрыта и мысли мои -- далеко. Что ж, я хоть сейчас готов развернуть перед ним страницы своего мозга: это такое спокойное, отрадное чувство. Помню: я даже оглянулся, я настойчиво, просительно посмотрел ему в глаза, но он не понял -- или не захотел понять -- он ни о чем меня не спросил... Мне остается одно: все рассказывать вам, неведомые мои читатели (сейчас вы для меня так же дороги, и близки, и недосягаемы -- как был он в тот момент).
Вот был мой путь: от части к целому; часть -- R-13, величественное целое -- наш Институт Государственных Поэтов и Писателей. Я думал: как могло случиться, что древним не бросалась в глаза вся нелепость их литературы и поэзии. Огромнейшая великолепная сила художественного слова -- тратилась совершенно зря. Просто смешно: всякий писал -- о чем ему вздумается. Так же смешно и нелепо, как то, что море у древних круглые сутки тупо билось о берег, и заключенные в волнах силлионы килограммометров -- уходили только на подогревание чувств у влюбленных. Мы из влюбленного шепота волн -- добыли электричество, из брызжущего бешеной пеной зверя -- мы сделали домашнее животное: и точно так же у нас приручена и оседлана когда-то дикая стихия поэзии. Теперь поэзия -- уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия -- государственная служба, поэзия -- полезность.
Наши знаменитые "Математические Нонны": без них -- разве могли бы мы в школе так искренне и нежно полюбить четыре правила арифметики? А "Шипы" -- это классический образ: Хранители -- шипы на розе, охраняющие нежный Государственный Цветок от грубых касаний... Чье каменное сердце останется равнодушным при виде невинных детских уст, лепечущих как молитву: "Злой мальчик розу хвать рукой. Но шип стальной кольнул иглой, шалун -- ой, ой -- бежит домой" и так далее? А "Ежедневные оды Благодетелю"? Кто, прочитав их, не склонится набожно перед самоотверженным трудом этого Нумера из Нумеров? А жуткие красные "Цветы Судебных приговоров"? А бессмертная трагедия "Опоздавший на работу"? А настольная книга "Стансов о половой гигиене"?
Вся жизнь во всей ее сложности и красоте -- навеки зачеканена в золоте слов.
Наши поэты уже не витают более в эмпиреях: они спустились на землю; они с нами в ногу идут под строгий механический марш Музыкального Завода; их лира -- утренний шорох электрических зубных щеток и грозный треск искр в Машине Благодетеля, и величественное эхо Гимна Единому Государству, и интимный звон хрустально-сияющей ночной вазы, и волнующий треск падающих штор, и веселые голоса новейшей поваренной книги, и еле слышный шепот уличных мембран.
Наши боги -- здесь, с нами -- в Бюро, в кухне, в мастерской, в уборной; боги стали, как мы: эрго -- мы стали, как боги. И к вам, неведомые мои планетные читатели, к вам мы придем, чтобы сделать вашу жизнь божественно-разумной и точной, как наша...

Запись 13-я

Конспект: Туман. Ты. Совершенно нелепое происшествие

На заре проснулся -- в глаза мне розовая, крепкая твердь. Все хорошо, кругло. Вечером придет О. Я -- несомненно уже здоров. Улыбнулся, заснул.
Утренний звонок -- встаю -- и совсем другое: сквозь стекла потолка, стен, всюду, везде, насквозь -- туман. Сумасшедшие облака, все тяжелее -- и легче, и ближе, и уже нет границ между землею и небом, все летит, тает, падает, не за что ухватиться. Нет больше домов: стеклянные стены распустились в тумане, как кристаллики соли в воде. Если посмотреть с тротуара -- темные фигуры людей в домах -- как взвешенные частицы в бредовом, молочном растворе -- повисли низко, и выше, и еще выше -- в десятом этаже. И все дымится -- может быть, какой-то неслышно бушующий пожар.
Ровно в 11.45: я тогда нарочно взглянул на часы -- чтоб ухватиться за цифры -- чтоб спасли хоть цифры.
В 11.45, перед тем как идти на обычные, согласно Часовой Скрижали, занятия физическим трудом, я забежал к себе в комнату. Вдруг телефонный звонок, голос -- длинная, медленная игла в сердце:
-- Ага, вы дома? Очень рада. Ждите меня на углу. Мы с вами отправимся... ну, там увидите куда.
-- Вы отлично знаете: я сейчас иду на работу.
-- Вы отлично знаете, что сделаете так, как я вам говорю. До свидания. Через две минуты...
Через две минуты я стоял на углу. Нужно же было показать ей, что мною управляет Единое Государство, а не она. "Так, как я вам говорю..." И ведь уверена: слышно по голосу. Ну, сейчас я поговорю с ней по-настоящему...
Серые, из сырого тумана сотканные юнифы торопливо существовали возле меня секунду и неожиданно растворялись в туман. Я не отрывался от часов, я был -- острая, дрожащая секундная стрелка. Восемь, десять минут... Без трех, без двух двенадцать...
Конечно. На работу -- я уже опоздал. Как я ее ненавижу. Но надо же мне было показать...
На углу в белом тумане -- кровь -- разрез острым ножом -- губы.
-- Я, кажется, задержала вас. Впрочем, все равно. Теперь вам поздно уже.
Как я ее -- впрочем, да: поздно уж.
Я молча смотрел на губы. Все женщины -- губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду назад их не было, и только вот сейчас -- ножом, -- и еще каплет сладкая кровь.
Ближе -- прислонившись ко мне плечом -- и мы одно, из нее переливается в меня -- и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до боли сладким ударом сердца. И такая радость покориться этому "нужно". Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному закону -- и впиться в магнит. Камню, брошенному вверх, секунду поколебаться -- и потом стремглав вниз, наземь. И человеку, после агонии, наконец вздохнуть последний раз -- и умереть.
Помню: я улыбнулся растерянно и ни к чему сказал:
-- Туман... Очень.
-- Ты любишь туман?
Это древнее, давно забытое "ты", "ты" властелина к рабу -- вошло в меня остро, медленно: да, я раб, и это -- тоже нужно, тоже хорошо.
-- Да, хорошо... -- вслух сказал я себе. И потом ей: -- Я ненавижу туман. Я боюсь тумана.
-- Значит -- любишь. Боишься -- потому что это сильнее тебя, ненавидишь -- потому что боишься, любишь -- потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.
Да, это так. И именно потому -- именно потому я...
Мы шли двое -- одно. Где-то далеко сквозь туман чуть слышно пело солнце, все наливалось упругим, жемчужным, золотым, розовым, красным. Весь мир -- единая необъятная женщина, и мы -- в самом ее чреве, мы еще не родились, мы радостно зреем. И мне ясно, нерушимо ясно: все -- для меня, солнце, туман, розовое, золотое -- для меня...
Я не спрашивал, куда мы шли. Все равно: только бы идти, идти, зреть, наливаться все упруже --
-- Ну вот... -- I остановилась у дверей. -- Здесь сегодня дежурит как раз один... Я о нем говорила тогда, в Древнем Доме.
Я издали, одними глазами, осторожно сберегая зреющее -- прочел вывеску: "Медицинское Бюро". Все понял.
Стеклянная, полная золотого тумана, комната. Стеклянные потолки с цветными бутылками, банками. Провода. Синеватые искры в трубках.
И человечек -- тончайший. Он весь как будто вырезан из бумаги, и как бы он ни повернулся -- все равно у него только профиль, остро отточенный: сверкающее лезвие -- нос, ножницы -- губы.
Я не слышал, что ему говорила I: я смотрел, как она говорила -- и чувствовал: улыбаюсь неудержимо, блаженно. Сверкнули лезвием ножницы-губы, и врач сказал:
-- Так, так. Понимаю. Самая опасная болезнь -- опаснее я ничего не знаю... -- засмеялся, тончайшей бумажной рукой быстро написал что-то, отдал листок I; написал -- отдал мне.
Это были удостоверения, что мы -- больны, что мы не можем явиться на работу. Я крал свою работу у Единого Государства, я -- вор, я -- под Машиной Благодетеля. Но это мне -- далеко, равнодушно, как в книге... Я взял листок, не колеблясь ни секунды; я -- мои глаза, губы, руки -- я знал: так нужно.
На углу, в полупустом гараже мы взяли аэро, I опять, как тогда, села за руль, подвинула стартер на "вперед", мы оторвались от земли, поплыли. И следом за нами все: розово-золотой туман; солнце, тончайше-лезвийный профиль врача, вдруг такой любимый и близкий. Раньше -- все вокруг солнца; теперь я знал, все вокруг меня -- медленно, блаженно, с зажмуренными глазами...
Старуха у ворот Древнего Дома. Милый, заросший, с лучами-морщинами рот. Вероятно, был заросшим все эти дни -- и только сейчас раскрылся, улыбнулся:
-- А-а, проказница! Нет чтобы работать, как все... ну уж ладно! Если что -- я тогда прибегу, скажу...
Тяжелая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью раскрылось сердце широко -- еще шире: -- настежь. Ее губы -- мои, я пил, пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза -- и опять...
Полумрак комнат, синее, шафранно-желтое, темно-зеленый сафьян, золотая улыбка Будды, мерцание зеркал. И -- мой старый сон, такой теперь понятный: все напитано золотисто-розовым соком, и сейчас перельется через край, брызнет --
Созрело. И неизбежно, как железо и магнит, с сладкой покорностью точному непреложному закону -- я влился в нее. Не было розового талона, не было счета, не было Единого Государства, не было меня. Были только нежно-острые, стиснутые зубы, были широко распахнутые мне золотые глаза -- и через них я медленно входил внутрь, все глубже. И тишина -- только в углу -- за тысячи миль -- капают капли в умывальнике, и я -- вселенная, и от капли до капли -- эры, эпохи...
Накинув на себя юнифу, я нагнулся к I -- и глазами вбирал в себя ее последний раз.
-- Я знала это... Я знала тебя... -- сказала I очень тихо. Быстро поднялась, надела юнифу и всегдашнюю свою острую улыбку-укус. -- Ну-с, падший ангел. Вы ведь теперь погибли. Нет, не боитесь? Ну, до свидания! Вы вернетесь один. Ну?
Она открыла зеркальную дверь, вделанную в стену шкафа; через плечо -- на меня, ждала. Я послушно вышел. Но едва переступил порог -- вдруг стало нужно, чтобы она прижалась ко мне плечом -- только на секунду плечом, больше ничего.
Я кинулся назад -- в ту комнату, где она (вероятно) еще застегивала юнифу перед зеркалом, вбежал -- и остановился. Вот -- ясно вижу -- еще покачивается старинное кольцо на ключе в двери шкафа, а I -- нет. Уйти она никуда не могла -- выход из комнаты только один -- и все-таки ее нет. Я обшарил все, я даже открыл шкаф и ощупал там пестрые, древние платья: никого...
Мне как-то неловко, планетные мои читатели, рассказывать вам об этом совершенно невероятном происшествии. Но что ж делать, если все это было именно так. А разве весь день с самого утра не был полон невероятностей, разве не похоже все на эту древнюю болезнь сновидений? И если так -- не все ли равно: одной нелепостью больше или меньше? Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм. Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.
...Как я полон! Если бы вы знали: как я полон!

Запись 14-я

Конспект: "Мой". Нельзя. Холодный пол

Все еще о вчерашнем. Личный час перед сном у меня был занят, и я не мог записать вчера. Но во мне все это -- как вырезано, и потому-то особенно -- должно быть, навсегда -- этот нестерпимо-холодный пол...
Вечером должна была ко мне прийти О -- это был ее день. Я спустился к дежурному взять право на шторы.
-- Что с вами, -- спросил дежурный. -- Вы какой-то сегодня...
-- Я... я болен...
В сущности, это была правда: я, конечно, болен. Все это болезнь. И тотчас же вспомнилось: да, ведь удостоверение... Пощупал в кармане: вот -- шуршит. Значит -- все было, все было действительно...
Я протянул бумажку дежурному. Чувствовал, как загорелись щеки; не глядя видел: дежурный удивленно смотрит на меня.
И вот -- 21.30. В комнате слева -- спущены шторы. В комнате справа -- я вижу соседа: над книгой -- его шишковатая, вся в кочках, лысина и лоб -- огромная, желтая парабола. Я мучительно хожу, хожу: как мне -- после всего -- с нею, с О? И справа -- ясно чувствую на себе глаза, отчетливо вижу морщины на лбу -- ряд желтых, неразборчивых строк; и мне почему-то кажется -- эти строки обо мне.
Без четверти 22 в комнате у меня -- радостный розовый вихрь, крепкое кольцо розовых рук вокруг моей шеи. И вот чувствую: все слабее кольцо, все слабее -- разомкнулось -- руки опустились...
-- Вы не тот, вы не прежний, вы не мой!
-- Что за дикая терминология: "мой". Я никогда не был... -- и запнулся: мне пришло в голову -- раньше не был, верно, но теперь... Ведь я теперь живу не в нашем разумном мире, а в древнем, бредовом, в мире корней из минус единицы.
Шторы падают. Там, за стеной направо, сосед роняет книгу со стола на пол, и в последнюю, мгновенную узкую щель между шторой и полом -- я вижу: желтая рука схватила книгу, и во мне: изо всех сил ухватиться бы за эту руку...
-- Я думала -- я хотела встретить вас сегодня на прогулке. Мне о многом -- мне надо вам так много...
Милая, бедная О! Розовый рот -- розовый полумесяц рожками книзу. Но не могу же я рассказать ей все, что было, -- хотя б потому, что это сделает ее соучастницей моих преступлений: ведь я знаю, у ней не хватит силы пойти в Бюро Хранителей, и следовательно --
О лежала. Я медленно целовал ее. Я целовал эту наивную пухлую складочку на запястье, синие глаза были закрыты, розовый полумесяц медленно расцветал, распускался -- и я целовал ее всю.
Вдруг ясно чувствую: до чего все опустошено, отдано. Не могу, нельзя. Надо -- и нельзя. Губы у меня сразу остыли...
Розовый полумесяц задрожал, померк, скорчился. О накинула на себя покрывало, закуталась -- лицом в подушку...
Я сидел на полу возле кровати -- какой отчаянно-холодный пол -- сидел молча. Мучительный холод снизу -- все выше, все выше. Вероятно, такой же молчаливый холод там, в синих, немых междупланетных пространствах.
-- Поймите же: я не хотел... -- пробормотал я. -- Я всеми силами...
Это правда: я, настоящий я не хотел. И все же: какими словами сказать ей. Как объяснить ей, что железо не хотело, но закон -- неизбежен, точен --
О подняла лицо из подушек и, не открывая глаз, сказала:
-- Уйдите, -- но от слез вышло у нее "ундите" -- и вот почему-то врезалась и эта нелепая мелочь.
Весь пронизанный холодом, цепенея, я вышел в коридор. Там за стеклом -- легкий, чуть приметный дымок тумана. Но к ночи, должно быть, опять он спустится, налегнет вовсю. Что будет за ночь?
О молча скользнула мимо меня, к лифту -- стукнула дверь.
-- Одну минутку, -- крикнул я: стало страшно.
Но лифт уже гудел вниз, вниз, вниз...
Она отняла у меня R.
Она отняла у меня О.
И все-таки, и все-таки.

Запись 15-я

Конспект: Колокол. Зеркальное море. Мне вечно гореть

Только вошел в эллинг, где строится "Интеграл", -- как навстречу Второй Строитель. Лицо у него как всегда: круглое, белое, фаянсовое -- тарелка, и говорит -- подносит на тарелке что-то такое нестерпимо-вкусное:
-- Вы вот болеть изволили, а тут без вас, без начальства, вчера, можно сказать, -- происшествие.
-- Происшествие?
-- Ну да! Звонок, кончили, стали всех с эллинга выпускать -- и представьте: выпускающий изловил ненумерованного человека. Уж как он пробрался -- понять не могу. Отвели в Операционное. Там из него, голубчика, вытянут, как и зачем... (Улыбка -- вкусная...)
В Операционном -- работают наши лучшие и опытнейшие врачи, под непосредственным руководством самого Благодетеля. Там -- разные приборы и, главное, знаменитый Газовый Колокол. Это, в сущности, старинный школьный опыт: мышь посажена под стеклянный колпак; воздушным насосом воздух в колпаке разрежается все больше... Ну и так далее. Но только, конечно, Газовый Колокол значительно более совершенный аппарат -- с применением различных газов, и затем -- тут, конечно, уже не издевательство над маленьким беззащитным животным, тут высокая цель -- забота о безопасности Единого Государства, другими словами, о счастии миллионов. Около пяти столетий назад, когда работа в Операционном еще только налаживалась, нашлись глупцы, которые сравнивали Операционное с древней инквизицией, но ведь это так нелепо, как ставить на одну точку хирурга, делающего трахеотомию, и разбойника с большой дороги: у обоих в руках, быть может, один и тот же нож, оба делают одно и то же -- режут горло живому человеку. И все-таки один -- благодетель, другой -- преступник, один со знаком +, другой со знаком -- ...
Все это слишком ясно, все это в одну секунду, в один оборот логической машины, а потом тотчас же зубцы зацепили минус -- и вот наверху уж другое: еще покачивается кольцо в шкафу. Дверь, очевидно, только захлопнули -- а ее, I, нет: исчезла. Этого машина никак не могла провернуть. Сон? Но я еще и сейчас чувствую: непонятная сладкая боль в правом плече -- прижавшись к правому плечу, I -- рядом со мной в тумане. "Ты любишь туман?" Да, и туман... все люблю, и все -- упругое, новое, удивительное, все -- хорошо...
-- Все -- хорошо, -- вслух сказал я.
-- Хорошо? -- кругло вытаращились фаянсовые глаза. -- То есть что же тут хорошего? Если этот ненумерованный умудрился... стало быть, они -- всюду, кругом, все время, они тут, они -- около "Интеграла", они...
-- Да кто они?
-- А почем я знаю, кто. Но я их чувствую -- понимаете? Все время.
-- А вы слыхали: будто какую-то операцию изобрели -- фантазию вырезывают? (На днях в самом деле я что-то вроде этого слышал.)
-- Ну, знаю. При чем же это тут?
-- А при том, что я бы на вашем месте -- пошел и попросил сделать себе эту операцию.
На тарелке явственно обозначилось нечто лимонно-кислое. Милый -- ему показался обидным отдаленный намек на то, что у него может быть фантазия... Впрочем, что же: неделю назад, вероятно, я бы тоже обиделся. А теперь -- теперь нет: потому что я знаю, что это у меня есть, -- что я болен. И знаю еще -- не хочется выздороветь. Вот не хочется, и все. По стеклянным ступеням мы поднялись наверх. Все -- под нами внизу -- как на ладони...
Вы, читающие эти записки, -- кто бы вы ни были, но над вами солнце. И если вы тоже когда-нибудь были так больны, как я сейчас, вы знаете, какое бывает -- какое может быть -- утром солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, теплое золото. И самый воздух -- чуть розовый, и все пропитано нежной солнечной кровью, все -- живое: живые и все до одного улыбаются -- люди. Может случиться, через час исчезнет, через час выкаплет розовая кровь, но пока -- живое. И я вижу: пульсирует и переливается что-то в стеклянных соках "Интеграла"; я вижу: "Интеграл" мыслит о великом и страшном своем будущем, о тяжком грузе неизбежного счастья, которое он понесет туда вверх, вам, неведомым, вам, вечно ищущим и никогда не находящим. Вы найдете, вы будете счастливы -- вы обязаны быть счастливыми, и уже недолго вам ждать.
Корпус "Интеграла" почти готов: изящный удлиненный эллипсоид из нашего стекла -- вечного, как золото, гибкого, как сталь. Я видел: изнутри крепили к стеклянному телу поперечные ребра -- шпангоуты, продольные -- стрингера; в корме ставили фундамент для гигантского ракетного двигателя. Каждые 3 секунды могучий хвост "Интеграла" будет низвергать пламя и газы в мировое пространство -- и будет нестись, нестись -- огненный Тамерлан счастья...
Я видел: по Тэйлору, размеренно и быстро, в такт, как рычаги одной огромной машины, нагибались, разгибались, поворачивались люди внизу. В руках у них сверкали трубки: огнем резали, огнем спаивали стеклянные стенки, угольники, ребра, кницы. Я видел: по стеклянным рельсам медленно катились прозрачно-стеклянные чудовища-краны, и так же, как люди, послушно поворачивались, нагибались, просовывали внутрь, в чрево "Интеграла", свои грузы. И это было одно: очеловеченные, совершенные люди. Это была высочайшая, потрясающая красота, гармония, музыка... Скорее -- вниз, к ним, с ними!
И вот -- плечом к плечу, сплавленный с ними, захваченный стальным ритмом... Мерные движения: упруго-круглые, румяные щеки; зеркальные, не омраченные безумием мыслей лбы. Я плыл по зеркальному морю. Я отдыхал.
И вдруг один безмятежно обернулся ко мне:
-- Ну как: ничего, лучше сегодня?
-- Что лучше?
-- Да вот -- не было-то вас вчера. Уж мы думали -- у вас опасное что... -- сияет лоб, улыбка -- детская, невинная.
Кровь хлестнула мне в лицо. Я не мог, не мог солгать этим глазам. Я молчал, тонул...
Сверху просунулось в люк, сияя круглой белизной, фаянсовое лицо.
-- Эй, Д-503! Пожалуйте-ка сюда! Тут у нас, понимаете, получилась жесткая рама с консолями и узловые моменты дают напряжение на квадратной.
Не дослушав, я опрометью бросился к нему наверх -- я позорно спасался бегством. Не было силы поднять глаза -- рябило от сверкающих, стеклянных ступеней под ногами, и с каждой ступенью все безнадежней: мне, преступнику, отравленному, -- здесь не место. Мне никогда уж больше не влиться в точный механический ритм, не плыть по зеркально-безмятежному морю. Мне -- вечно гореть, метаться, отыскивать уголок, куда бы спрятать глаза, -- вечно, пока я наконец не найду силы пройти и --
И ледяная искра -- насквозь: я -- пусть; я -- все равно; но ведь надо будет и о ней, и ее тоже...
Я вылез из люка на палубу и остановился: не знаю, куда теперь, не знаю, зачем пришел сюда. Посмотрел вверх. Там тускло подымалось измученное полднем солнце. Внизу -- был "Интеграл", серо-стеклянный, неживой. Розовая кровь вытекла, мне ясно, что все это -- только моя фантазия, что все осталось по-прежнему, и в то же время ясно...
-- Да вы что, 503, оглохли? Зову, зову... Что с вами? -- Это Второй Строитель -- прямо над ухом у меня: должно быть, уж давно кричит.
Что со мной? Я потерял руль. Мотор гудит вовсю, аэро дрожит и мчится, но руля нет -- и я не знаю, куда мчусь: вниз -- и сейчас обземь или вверх -- и в солнце, в огонь...

Запись 16-я

Конспект: Желтое. Двухмерная тень. Неизлечимая душа

Не записывал несколько дней. Не знаю сколько: все дни -- один. Все дни -- одного цвета -- желтого, как иссушенный, накаленный песок, и ни клочка тени, ни капли воды, и по желтому песку без конца. Я не могу без нее -- а она, с тех пор как тогда непонятно исчезла в Древнем Доме...
С тех пор я видел ее только один раз на прогулке. Два, три, четыре дня назад -- не знаю: все дни -- один. Она промелькнула, на секунду заполнила желтый, пустой мир. С нею об руку -- по плечо ей -- двоякий S, и тончайше-бумажный доктор, и кто-то четвертый -- запомнились только его пальцы: они вылетали из рукавов юнифы, как пучки лучей -- необычайно тонкие, белые, длинные. I подняла руку, помахала мне; через голову I -- нагнулась к тому с пальцами-лучами. Мне послышалось слово "Интеграл": все четверо оглянулись на меня; и вот уже потерялись в серо-голубом небе, и снова -- желтый, иссушенный путь.
Вечером в тот день у нее был розовый билет ко мне. Я стоял перед нумератором -- и с нежностью, с ненавистью умолял его, чтобы щелкнул, чтобы в белом прорезе появилось скорее: I-330. Хлопала дверь, выходили из лифта бледные, высокие, розовые, смуглые; падали кругом шторы. Ее не было. Не пришла.
И может быть, как раз сию минуту, ровно в 22, когда я пишу это -- она, закрывши глаза, так же прислоняется к кому-то плечом и так же говорит кому-то: "Ты любишь?" Кому? Кто он? Этот, с лучами-пальцами, или губастый, брызжущий R? Или S?
S... Почему все дни я слышу за собой его плоские, хлюпающие, как по лужам, шаги? Почему он все дни за мной -- как тень? Впереди, сбоку, сзади, серо-голубая, двухмерная тень: через нее проходят, на нее наступают, но она все так же неизменно здесь, рядом, привязанная невидимой пуповиной. Быть может, эта пуповина -- она, I? Не знаю. Или, быть может, им, Хранителям, уже известно, что я...
Если бы вам сказали: ваша тень видит вас, все время видит. Понимаете? И вот вдруг -- у вас странное ощущение: руки -- посторонние, мешают, и я ловлю себя на том, что нелепо, не в такт шагам, размахиваю руками. Или вдруг -- непременно оглянуться, а оглянуться нельзя, ни за что, шея -- закована. И я бегу, бегу все быстрее и спиною чувствую: быстрее за мною тень, и от нее -- никуда, никуда...
У себя в комнате -- наконец один. Но тут другое: телефон. Опять беру трубку: "Да, I-330, пожалуйста". И снова в трубке -- легкий шум, чьи-то шаги в коридоре -- мимо дверей ее комнаты, и молчание... Бросаю трубку -- и не могу, не могу больше. Туда -- к ней.
Это было вчера. Побежал туда и целый час, от 16 до 17, бродил около дома, где она живет. Мимо, рядами, нумера. В такт сыпались тысячи ног, миллионноногий левиафан, колыхаясь, плыл мимо. А я один, выхлестнут бурей на необитаемый остров, и ищу, ищу глазами в серо-голубых волнах.
Вот сейчас откуда-нибудь -- остро-насмешливый угол поднятых к вискам бровей и темные окна глаз, и там, внутри, пылает камин, движутся чьи-то тени. И я прямо туда, внутрь, и скажу ей "ты" -- непременно "ты": "Ты же знаешь -- я не могу без тебя. Так зачем же?"
Но она молчит. Я вдруг слышу тишину, вдруг слышу -- Музыкальный Завод и понимаю: уже больше 17, все давно ушли, я один, я опоздал. Кругом -- стеклянная, залитая желтым солнцем пустыня. Я вижу: как в воде -- стеклянной глади подвешены вверх ногами опрокинутые, сверкающие стены, и опрокинуто, насмешливо, вверх ногами подвешен я.
Мне нужно скорее, сию же секунду -- в Медицинское Бюро получить удостоверение, что я болен, иначе меня возьмут и -- А может быть, это и будет самое лучшее. Остаться тут и спокойно ждать, пока увидят, доставят в Операционное -- сразу все кончить, сразу все искупить.
Легкий шорох, и передо мною -- двоякоизогнутая тень. Я не глядя чувствовал, как быстро ввинтились в меня два серо-стальных сверла, изо всех сил улыбнулся и сказал -- что-нибудь нужно было сказать:
-- Мне... мне надо в Медицинское Бюро.
-- За чем же дело? Чего же вы стоите здесь?
Нелепо опрокинутый, подвешенный за ноги, я молчал, весь полыхая от стыда.
-- Идите за мной, -- сурово сказал S.
Я покорно пошел, размахивая ненужными, посторонними руками. Глаз нельзя было поднять, все время шел в диком, перевернутом вниз головой мире: вот какие-то машины -- фундаментом вверх, и антиподно приклеенные ногами к потолку люди, и еще ниже -- скованное толстым стеклом мостовой небо. Помню: обидней всего было, что последний раз в жизни я увидел это вот так, опрокинуто, не по-настоящему. Но глаз поднять было нельзя.
Остановились. Передо мною -- ступени. Один шаг -- и я увижу: фигуры в белых докторских фартуках, огромный немой Колокол...
С силой, каким-то винтовым приводом, я наконец оторвал глаза от стекла под ногами -- вдруг в лицо мне брызнули золотые буквы "Медицинское"... Почему он привел меня сюда, а не в Операционное, почему он пощадил меня -- об этом я в тот момент даже и не подумал: одним скачком -- через ступени, плотно захлопнул за собой дверь -- и вздохнул. Так: будто с самого утра я не дышал, не билось сердце -- и только сейчас вздохнул первый раз, только сейчас раскрылся шлюз в груди...
Двое: один -- коротенький, тумбоногий -- глазами, как на рога, подкидывал пациентов, и другой -- тончайший, сверкающие ножницы-губы, лезвие-нос... Тот самый.
Я кинулся к нему, как к родному, прямо на лезвия -- что-то о бессоннице, снах, тени, желтом мире. Ножницы-губы сверкали, улыбались.
-- Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда "душа в душу", "равнодушно", "душегуб", но душа --
-- Это... очень опасно, -- пролепетал я.
-- Неизлечимо, -- отрезали ножницы.
-- Но... собственно, в чем же суть? Я как-то не... не представляю.
-- Видите... как бы это вам... Ведь вы математик?
-- Да.
-- Так вот -- плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот -- видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон -- мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте -- от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней -- все проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми -- дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объемом, телом, миром, и это внутри зеркала -- внутри вас -- солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и еще чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это -- впитывает, и от всего след -- навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице -- и она уже навсегда в вас; однажды вы услышали: в тишине упала капля -- и вы слышите сейчас...
-- Да, да, именно... -- я схватил его за руку. Я слышал сейчас: из крана умывальника -- медленно капают капли в тишину. И я знал, это -- навсегда. Но все-таки почему же вдруг душа? Не было, не было -- и вдруг... Почему ни у кого нет, а у меня...
Я еще крепче вцепился в тончайшую руку: мне жутко было потерять спасательный круг.
-- Почему? А почему у нас нет перьев, нет крыльев -- одни только лопаточные кости -- фундамент для крыльев? Да потому что крылья уже не нужны -- есть аэро, крылья только мешали бы. Крылья -- чтобы летать, а нам уже некуда: мы -- прилетели, мы -- нашли. Не так ли?
Я растерянно кивнул головой. Он посмотрел на меня, рассмеялся остро, ланцетно. Тот, другой, услышал, тумбоного протопал из своего кабинета, глазами подкинул на рога моего тончайшего доктора, подкинул меня.
-- В чем дело? Как: душа? Душа, вы говорите? Черт знает что! Этак мы скоро и до холеры дойдем. Я вам говорил (тончайшего на рога) -- я вам говорил: надо у всех -- у всех фантазию... Экстирпировать фантазию. Тут только хирургия, только одна хирургия...
Он напялил огромные рентгеновские очки, долго ходил кругом и вглядывался сквозь кости черепа -- в мой мозг, записывал что-то в книжку.
-- Чрезвычайно, чрезвычайно любопытно! Послушайте: а не согласились бы вы... заспиртоваться? Это было бы для Единого Государства чрезвычайно... это помогло бы нам предупредить эпидемию... Если у вас, разумеется, нет особых оснований...
-- Видите ли, -- сказал он, -- нумер Д-503 -- строитель "Интеграла", и я уверен -- это нарушило бы...
-- А-а, -- промычал тот и затумбовал назад в свой кабинет.
Мы остались вдвоем. Бумажная рука легко, ласково легла на мою руку, профильное лицо близко нагнулось ко мне; он шепнул:
-- По секрету скажу вам -- это не у вас одного. Мой коллега недаром говорит об эпидемии. Вспомните-ка, разве вы сами не замечали у кого-нибудь похожее -- очень похожее, очень близкое... -- он пристально посмотрел на меня. На что он намекает -- на кого? Неужели --
-- Слушайте... -- я вскочил со стула. Но он уже громко заговорил о другом:
-- ...А от бессонницы, от этих ваших снов -- могу вам одно посоветовать: побольше ходите пешком. Вот возьмите и завтра же с утра прогуляйтесь... ну хоть бы к Древнему Дому.
Он опять проколол меня глазами, улыбался тончайше. И мне показалось: я совершенно ясно увидел завернутое в тонкую ткань этой улыбки слово -- букву -- имя, единственное имя... Или это опять только фантазия?
Я еле дождался, пока написал он мне удостоверение о болезни на сегодня и на завтра, еще раз молча крепко сжал ему руку и выбежал наружу.
Сердце -- легкое, быстрое, как аэро, и несет, несет меня вверх. Я знал: завтра -- какая-то радость. Какая?

Запись 17-я

Конспект: Сквозь стекло. Я умер. Коридоры

Я совершенно озадачен. Вчера, в этот самый момент, когда я думал, что все уже распуталось, найдены все иксы -- в моем уравнении появились новые неизвестные.
Начало координат во всей этой истории -- конечно, Древний Дом. Из этой точки -- оси Х-ов, Y-ов, Z-ов, на которых для меня с недавнего времени построен весь мир. По оси Х-ов (Проспекту 59-му) я шел пешком к началу координат. Во мне -- пестрым вихрем вчерашнее: опрокинутые дома и люди, мучительно-посторонние руки, сверкающие ножницы, остро-капающие капли из умывальника -- так было, было однажды. И все это, разрывая мясо, стремительно крутится там -- за расплавленной от огня поверхностью, где "душа".
Чтобы выполнить предписание доктора, я нарочно выбрал путь не по гипотенузе, а по двум катетам. И вот уже второй катет: круговая дорога у подножия Зеленой Стены. Из необозримого зеленого океана за Стеной катился на меня дикий вал из корней, цветов, сучьев, листьев -- встал на дыбы -- сейчас захлестнет меня, и из человека -- тончайшего и тончайшего из механизмов -- я превращусь...
Но, к счастью, между мной и диким зеленым океаном -- стекло Стены. О великая, божественно-ограничивающая мудрость стен, преград! Это, может быть, величайшее из всех изобретений. Человек перестал быть диким животным только тогда, когда он построил первую стену. Человек перестал быть диким человеком только тогда, когда мы построили Зеленую Стену, когда мы этой Стеной изолировали свой машинный, совершенный мир -- от неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных...
Сквозь стекло на меня -- туманно, тускло -- тупая морда какого-то зверя, желтые глаза, упорно повторяющие одну и ту же непонятную мне мысль. Мы долго смотрели друг другу в глаза -- в эти шахты из поверхностного мира в другой, заповерхностный. И во мне копошится: "А вдруг он, желтоглазый, -- в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни -- счастливее нас?"
Я взмахнул рукой, желтые глаза мигнули, попятились, пропали в листве. Жалкое существо! Какой абсурд: он -- счастливее нас! Может быть, счастливее меня -- да; но ведь я -- только исключение, я болен.
Да и я... Я уже вижу темно-красные стены Древнего Дома -- и милый заросший старушечий рот -- я кидаюсь к старухе со всех ног:
-- Тут она?
Заросший рот раскрылся медленно:
-- Это кто же такое -- она?
-- Ах, ну кто-кто? Да I, конечно... Мы же вместе с ней тогда -- на аэро...
-- А-а, так, так... Так-так-так...
Лучи-морщины около губ, лукавые лучи из желтых глаз, пробирающихся внутрь меня, -- все глубже... И наконец:
-- Ну, ладно уж... тут она, недавно прошла.
Тут. Я увидел: у старухиных ног -- куст серебристо-горькой полыни (двор Древнего Дома -- это тот же музей, он тщательно сохранен в доисторическом виде), полынь протянула ветку на руку старухе, старуха поглаживает ветку, на коленях у ней -- от солнца желтая полоса. И на один миг: я, солнце, старуха, полынь, желтые глаза -- мы все одно, мы прочно связаны какими-то жилками, и по жилкам -- одна общая, буйная, великолепная кровь...
Мне сейчас стыдно писать об этом, но я обещал в этих записках быть откровенным до конца. Так вот: я нагнулся -- и поцеловал заросший, мягкий, моховой рот. Старуха утерлась, засмеялась...
Бегом через знакомые полутесные гулкие комнаты -- почему-то прямо туда, в спальню. Уже у дверей схватился за ручку и вдруг: "А если она там не одна?" Стал, прислушался. Но слышал только: тукало около -- не во мне, а где-то около меня -- мое сердце.
Вошел. Широкая, несмятая кровать. Зеркало. Еще зеркало в двери шкафа, и в замочной скважине там -- ключ со старинным кольцом. И никого.
Я тихонько позвал:
-- I! Ты здесь? -- И еще тише, с закрытыми глазами, не дыша, -- так, как если бы я стоял уже на коленях перед ней: -- I! Милая!
Тихо. Только в белую чашку умывальника из крана каплет вода, торопливо. Не могу сейчас объяснить почему, но только это было мне неприятно; я крепко завернул кран, вышел. Тут ее нет: ясно. И значит, она в какой-нибудь другой "квартире".
По широкой сумрачной лестнице сбежал ниже, потянул одну дверь, другую, третью: заперто. Все было заперто, кроме только той одной "нашей" квартиры, и там -- никого.
И все-таки -- опять туда, сам не знаю зачем. Я шел медленно, с трудом -- подошвы вдруг стали чугунными. Помню отчетливо мысль: "Это ошибка, что сила тяжести -- константна. Следовательно, все мои формулы --"
Тут -- разрыв; в самом низу хлопнула дверь, кто-то быстро протопал по плитам. Я -- снова легкий, легчайший -- бросился к перилам -- перегнуться, в одном слове, в одном крике "Ты!" -- выкрикнуть все...
И захолонул: внизу -- вписанная в темный квадрат тени от оконного переплета, размахивая розовыми крыльями-ушами, неслась голова S.
Молнией -- один только голый вывод, без посылок (предпосылок я не знаю и сейчас): "Нельзя -- ни за что -- чтобы он меня увидел".
И на цыпочках, вжимаясь в стену, я скользнул вверх к той незапертой квартире.
На секунду у двери. Тот -- тупо топает вверх, сюда. Только бы дверь! Я умолял дверь, но она деревянная; заскрипела, взвизгнула. Вихрем мимо -- зеленое, красное, желтый Будда -- я перед зеркальной дверью шкафа: мое бледное лицо, прислушивающиеся глаза, губы... Я слышу -- сквозь шум крови -- опять скрипит дверь... Это он, он.
Я ухватился за ключ в двери шкафа -- и вот кольцо покачивается. Это что-то напоминает мне -- опять мгновенный, голый, без посылок, вывод -- вернее, осколок: "В тот раз I --". Я быстро открываю дверь в шкаф -- я внутри, в темноте, захлопываю ее плотно. Один шаг -- под ногами качнулось. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, в глазах потемнело, я умер.

Позже, когда мне пришлось записывать все эти странные происшествия, я порылся в памяти, в книгах -- и теперь я, конечно, понимаю: это было состояние временной смерти, знакомое древним и -- сколько я знаю -- совершенно неизвестное у нас.
Не имею представления, как долго я был мертв, скорее всего 5-10 секунд, но только через некоторое время я воскрес, открыл глаза: темно и чувствую -- вниз, вниз... Протянул руку -- ухватился -- царапнула шершавая, быстро убегающая стенка, на пальце кровь, ясно -- все это не игра моей больной фантазии. Но что же, что?
Я слышал свое пунктирное, трясущееся дыхание (мне стыдно сознаться в этом -- так все было неожиданно и непонятно). Минута, две, три -- все вниз. Наконец мягкий толчок: то, что падало у меня под ногами, -- теперь неподвижно. В темноте я нашарил какую-то ручку, толкнул -- открылась дверь -- тусклый свет. Увидел: сзади меня быстро уносилась вверх небольшая квадратная платформа. Кинулся -- но уже было поздно: я был отрезан здесь... где это "здесь" -- не знаю.
Коридор. Тысячепудовая тишина. На круглых сводах -- лампочки, бесконечный, мерцающий, дрожащий пунктир. Походило немного на "трубы" наших подземных дорог, но только гораздо уже и не из нашего стекла, а из какого-то другого старинного материала. Мелькнуло -- о подземельях, где будто бы спасались во время Двухсотлетней Войны... Все равно: надо идти.
Шел, полагаю, минут двадцать. Свернул направо, коридор шире, лампочки ярче. Какой-то смутный гул. Может быть, машины, может быть, голоса -- не знаю, но только я -- возле тяжелой непрозрачной двери: гул оттуда.
Постучал, еще раз -- громче. За дверью -- затихло. Что-то лязгнуло, дверь медленно, тяжело растворилась.
Я не знаю, кто из нас двоих остолбенел больше, -- передо мной был мой лезвиеносый, тончайший доктор.
-- Вы? Здесь? -- и ножницы его так и захлопнулись. А я -- я будто никогда и не знал ни одного человеческого слова: я молчал, глядел и совершенно не понимал, что он говорил мне. Должно быть, что мне надо уйти отсюда; потому что потом он быстро своим плоским бумажным животом оттеснил меня до конца этой, более светлой части коридора -- и толкнул в спину.
-- Позвольте... я хотел... я думал, что она, I-330. Но за мной...
-- Стойте тут, -- отрезал доктор и исчез...
Наконец! Наконец она рядом, здесь -- и не все ли равно, где это "здесь". Знакомый, шафранно-желтый шелк, улыбка-укус, задернутые шторой глаза... У меня дрожат губы, руки, колени -- а в голове глупейшая мысль:
"Колебания -- звук. Дрожь должна звучать. Отчего же не слышно?"
Ее глаза раскрылись мне -- настежь, я вошел внутрь...
-- Я не мог больше! Где вы были? Отчего... -- ни на секунду не отрывая от нее глаз, я говорил как в бреду -- быстро, несвязно, -- может быть, даже только думал. -- Тень -- за мною... Я умер -- из шкафа... Потому что этот ваш... говорит ножницами: у меня душа... Неизлечимая...
-- Неизлечимая душа! Бедненький мой! -- I рассмеялась -- и меня сбрызнула смехом: весь бред прошел, и всюду сверкают, звенят смешинки, и как -- как все хорошо.
Из-за угла снова вывернулся доктор -- чудесный, великолепный, тончайший доктор.
-- Ну-с, -- остановился он возле нее.
-- Ничего, ничего! Я вам потом расскажу. Он случайно... Скажите, что я вернусь через... минут пятнадцать...
Доктор мелькнул за угол. Она ждала. Глухо стукнула дверь. Тогда I медленно, медленно, все глубже вонзая мне в сердце острую, сладкую иглу -- прижалась плечом, рукою, вся -- и мы пошли вместе с нею, вместе с нею -- двое -- одно...
Не помню, где мы свернули в темноту -- и в темноте по ступеням вверх, без конца, молча. Я не видел, но знал: она шла так же, как и я, -- с закрытыми глазами, слепая, закинув вверх голову, закусив губы, -- и слушала музыку: мою чуть слышную дрожь.
Я очнулся в одном из бесчисленных закоулков во дворе Древнего Дома: какой-то забор, из земли -- голые, каменистые ребра и желтые зубы развалившихся стен. Она открыла глаза, сказала: "Послезавтра в 16". Ушла.
Было ли все это на самом деле? Не знаю. Узнаю послезавтра. Реальный след только один: на правой руке -- на концах пальцев -- содрана кожа. Но сегодня на "Интеграле" Второй Строитель уверял меня, будто он сам видел, как я случайно тронул этими пальцами шлифовальное кольцо -- в этом и все дело. Что ж, может быть, и так. Очень может быть. Не знаю -- ничего не знаю.

Запись 18-я

Конспект: Логические дебри. Раны и пластырь. Больше никогда

Вчера лег -- и тотчас же канул на сонное дно, как перевернувшийся, слишком загруженный корабль. Толща глухой колыхающейся зеленой воды. И вот медленно всплываю со дна вверх и где-то на средине глубины открываю глаза: моя комната, еще зеленое, застывшее утро. На зеркальной двери шкафа -- осколок солнца -- в глаза мне. Это мешает в точности выполнить установленные Скрижалью часы сна. Лучше бы всего -- открыть шкаф. Но я весь -- как в паутине, и паутина на глазах, нет сил встать...
Все-таки встал, открыл -- и вдруг за зеркальной дверью, выпутываясь из платья, вся розовая -- I. Я так привык теперь к самому невероятному, что, сколько помню, -- даже совершенно не удивился, ни о чем не спросил: скорей в шкаф, захлопнул за собою зеркальную дверь -- и, задыхаясь, быстро, слепо, жадно соединился с I. Как сейчас вижу: сквозь дверную щель в темноте -- острый солнечный луч переламывается молнией на полу, на стенке шкафа, выше -- и вот это жестокое, сверкающее лезвие упало на запрокинутую, обнаженную шею I... и в этом для меня такое что-то страшное, что я не выдержал, крикнул -- и еще раз открыл глаза.
Моя комната. Еще зеленое, застывшее утро. На двери шкафа осколок солнца. Я -- в кровати. Сон. Но еще буйно бьется, вздрагивает, брызжет сердце, ноет в концах пальцев, в коленях. Это -- несомненно было. И я не знаю теперь: что сон -- что явь; иррациональные величины прорастают сквозь все прочное, привычное, трехмерное, и вместо твердых, шлифованных плоскостей -- кругом что-то корявое, лохматое...
До звонка еще далеко. Я лежу, думаю -- и разматывается чрезвычайно странная, логическая цепь.
Всякому уравнению, всякой формуле в поверхностном мире соответствует кривая или тело. Для формул иррациональных, для моего, мы не знаем соответствующих тел, мы никогда не видели их... Но в том-то и ужас, что эти тела -- невидимые -- есть, они непременно, неминуемо должны быть: потому что в математике, как на экране, проходят перед нами их причудливые, колючие тени -- иррациональные формулы; и математика, и смерть -- никогда не ошибаются. И если этих тел мы не видим в нашем мире, на поверхности, для них есть -- неизбежно должен быть -- целый огромный мир там, за поверхностью...
Я вскочил, не дожидаясь звонка, и забегал по комнате. Моя математика -- до сих пор единственный прочный и незыблемый остров во всей моей свихнувшейся жизни -- тоже оторвалась, поплыла, закружилась. Что же, значит, эта нелепая "душа" -- так же реальна, как моя юнифа, как мои сапоги -- хотя я их и не вижу сейчас (они за зеркальной дверью шкафа)? И если сапоги не болезнь -- почему же "душа" болезнь?
Я искал и не находил выхода из дикой логической чащи. Это были такие же неведомые и жуткие дебри, как те -- за Зеленой Стеной, -- и они так же были необычайными, непонятными, без слов говорящими существами. Мне чудилось -- сквозь какое-то толстое стекло -- я вижу: бесконечно огромное, и одновременно бесконечно малое, скорпионообразное, со спрятанным и все время чувствуемым минусом-жалом: ... А может быть, это не что иное, как моя "душа", подобно легендарному скорпиону древних добровольно жалящих себя всем тем, что...
Звонок. День. Все это, не умирая, не исчезая, -- только прикрыто дневным светом; как видимые предметы, не умирая, -- к ночи прикрыты ночной тьмой. В голове -- легкий, зыбкий туман. Сквозь туман -- длинные, стеклянные столы; медленно, молча, в такт жующие шаро-головы. Издалека, сквозь туман потукивает метроном, и под эту привычно-ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми, считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок. И, машинально отбивая такт, опускаюсь вниз, отмечаю свое имя в книге уходящих -- как все. Но чувствую: живу отдельно от всех, один, огороженный мягкой, заглушающей звуки, стеной, и за этой стеной -- мой мир...
Но вот что: если этот мир -- только мой, зачем же он в этих записях? Зачем здесь эти нелепые "сны", шкафы, бесконечные коридоры? Я с прискорбием вижу, что вместо стройной и строго математической поэмы в честь Единого Государства -- у меня выходит какой-то фантастический авантюрный роман. Ах, если бы и в самом деле это был только роман, а не теперешняя моя, исполненная иксов, и падений, жизнь.
Впрочем, может быть, все к лучшему. Вероятнее всего, вы, неведомые мои читатели, -- дети по сравнению с нами (ведь мы взращены Единым Государством -- следовательно, достигли высочайших, возможных для человека вершин). И как дети -- только тогда вы без крика проглотите все горькое, что я вам дам, когда это будет тщательно обложено густым приключенческим сиропом...
Знакомо ли вам это чувство: когда на аэро мчишься ввысь по синей спирали, окно открыто, в лицо свистит вихрь -- земли нет, о земле забываешь, земля так же далеко от нас, как Сатурн, Юпитер, Венера? Так я живу теперь, в лицо -- вихрь, и я забыл о земле, я забыл о милой, розовой О. Но все же земля существует, раньше или позже -- надо спланировать на нее, и я только закрываю глаза перед тем днем, где на моей Сексуальной Табели стоит ее имя -- имя О-90...
Сегодня вечером далекая земля напомнила о себе.
Чтобы выполнить предписание доктора (я искренне, искренне хочу выздороветь), я целых два часа бродил по стеклянным, прямолинейным пустыням проспектов. Все, согласно Скрижали, были в аудиториумах, и только я один... Это было, в сущности, противоестественное зрелище: вообразите себе человеческий палец, отрезанный от целого, от руки -- отдельный человеческий палец, сутуло согнувшись, припрыгивая бежит по стеклянному тротуару. Этот палец -- я. И страннее, противоестественнее всего, что пальцу вовсе не хочется быть на руке, быть с другими: или -- вот так, одному, или... Ну да, мне уж больше нечего скрывать: или вдвоем с нею -- с той, опять так же переливая в нее всего себя сквозь плечо, сквозь сплетенные пальцы рук...
Домой я вернулся, когда солнце уже садилось. Вечерний розовый пепел -- на стекле стен, на золоте шпица аккумуляторной башни, на голосах и улыбках встречных нумеров. Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все -- совершенно иное, иная эта розовость -- сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром -- опять будет звонкая, шипучая.
И вот внизу, в вестибюле, из-под груды покрытых розовым пеплом конвертов -- Ю, контролерша, вытащила и подала мне письмо. Повторяю: это очень почтенная женщина, и я уверен -- у нее наилучшие чувства ко мне.
И все же, всякий раз, как я вижу эти обвисшие, похожие на рыбьи жабры щеки, мне почему-то неприятно.
Протягивая ко мне сучковатой рукой письмо, Ю вздохнула. Но этот вздох только чуть колыхнул ту занавесь, какая отделяла меня от мира: я весь целиком спроектирован был на дрожавший в моих руках конверт, где -- я не сомневался -- письмо от I.
Здесь -- второй вздох, настолько явно, двумя чертами подчеркнутый, что я оторвался от конверта -- и увидел: между жабер, сквозь стыдливые жалюзи спущенных глаз -- нежная, обволакивающая, ослепляющая улыбка. А затем:
-- Бедный вы, бедный, -- вздох с тремя чертами и кивок на письмо, чуть приметный (содержание письма она, по обязанности, естественно, знала).
-- Нет, право, я... Почему же?
-- Нет, нет, дорогой мой: я знаю вас лучше, чем вы сами. Я уж давно приглядываюсь к вам -- и вижу: нужно, чтобы об руку с вами в жизни шел кто-нибудь, уж долгие годы изучавший жизнь...
Я чувствую: весь облеплен ее улыбкой -- это пластырь на те раны, какими сейчас покроет меня это дрожащее в моих руках письмо. И наконец -- сквозь стыдливые жалюзи -- совсем тихо:
-- Я подумаю, дорогой, я подумаю. И будьте покойны: если я почувствую в себе достаточно силы -- нет-нет, я сначала еще должна подумать...
Благодетель великий! Неужели мне суждено... неужели она хочет сказать, что --
В глазах у меня -- рябь, тысячи синусоид, письмо пры-гает. Я подхожу ближе к свету, к стене. Там потухает солнце, и оттуда -- на меня, на пол, на мои руки, на письмо все гуще темно-розовый, печальный пепел.
Конверт взорван -- скорее подпись -- и рана -- это не I, это... О. И еще рана: на листочке снизу, в правом углу -- расплывшаяся клякса -- сюда капнуло... Я не выношу клякс -- все равно: от чернил они или от... все равно от чего. И знаю -- раньше -- мне было бы просто неприятно, неприятно глазам -- от этого неприятного пятна. Но почему же теперь это серенькое пятнышко -- как туча, и от него -- все свинцовее и все темнее? Или это опять -- "душа"?
"Вы знаете... или, может быть, вы не знаете -- я не могу как следует писать -- все равно: сейчас вы знаете, что без вас у меня не будет ни одного дня, ни одного утра, ни одной весны. Потому что R для меня только... ну, да это не важно вам. Я ему, во всяком случае, очень благодарна: одна без него, эти дни -- я бы не знаю что... За эти дни и ночи я прожила десять или, может быть, двадцать лет. И будто комната у меня -- не четырехугольная, а круглая, и без конца -- кругом, кругом, и все одно и то же, и нигде никаких дверей.
Я не могу без вас -- потому что я вас люблю. Потому что я вижу, я понимаю: вам теперь никто, никто на свете не нужен, кроме той, другой, и -- понимаете: именно, если я вас люблю, я должна --
Мне нужно еще только два-три дня, чтобы из кусочков меня кой-как склеить хоть чуть похожее на прежнюю О-90, -- и я пойду и сделаю сама заявление, что снимаю свою запись на вас, и вам должно быть лучше, вам должно быть хорошо. Больше никогда не буду, простите.".
Больше никогда. Так, конечно, лучше: она права. Но отчего же -- отчего --

Запись 19-я

Конспект: Бесконечно малая третьего порядка. Исподлобный. Через парапет

Там, в странном коридоре с дрожащим пунктиром тусклых лампочек... или нет, нет -- не там: позже, когда мы уже были с нею в каком-то затерянном уголке на дворе Древнего Дома, -- она сказала: "послезавтра". Это "послезавтра" -- сегодня, и все -- на крыльях, день -- летит, и наш "Интеграл" уже крылатый: на нем кончили установку ракетного двигателя и сегодня пробовали его вхолостую. Какие великолепные, могучие залпы, и для меня каждый из них -- салют в честь той, единственной, в честь сегодня.
При первом ходе (= выстреле) под дулом двигателя оказался с десяток зазевавшихся нумеров из нашего эллинга -- от них ровно ничего не осталось, кроме каких-то крошек и сажи. С гордостью записываю здесь, что ритм нашей работы не споткнулся от этого ни на секунду, никто не вздрогнул: и мы, и наши станки -- продолжали свое прямолинейное и круговое движение все с той же точностью, как будто бы ничего не случилось. Десять нумеров -- это едва ли одна стомиллионная часть массы Единого Государства, при практических расчетах -- это бесконечно малая третьего порядка. Арифметически-безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна.
И мне смешно, что вчера я мог задумываться -- и даже записывать на эти страницы -- о каком-то жалком сереньком пятнышке, о какой-то кляксе. Это -- все то же самое "размягчение поверхности", которая должна быть алмазно-тверда -- как наши стены (древняя поговорка: "как об стену горох").
Шестнадцать часов. На дополнительную прогулку я не пошел: как знать, быть может, ей вздумается именно сейчас, когда все звенит от солнца...
Я почти один в доме. Сквозь просолнеченные стены -- мне далеко видно вправо и влево и вниз -- повисшие в воздухе, пустые, зеркально повторяющие одна другую комнаты. И только по голубоватой, чуть прочерченной солнечной тушью лестнице медленно скользит вверх тощая, серая тень. Вот уже слышны шаги -- и я вижу сквозь дверь -- я чувствую: ко мне прилеплена пластырь-улыбка -- и затем мимо, по другой лестнице -- вниз...
Щелк нумератора. Я весь кинулся в узенький белый прорез -- и... и какой-то незнакомый мне мужской (с согласной буквой) нумер. Прогудел, хлопнул лифт. Передо мною -- небрежно, набекрень нахлобученный лоб, а глаза... очень странное впечатление: как будто он говорил оттуда, исподлобья, где глаза.
-- Вам от нее письмо... (исподлобья, из-под навеса). Просила, чтобы непременно -- все, как там сказано.
Исподлобья, из-под навеса -- кругом. Да никого, никого нет, ну, давай же! Еще раз оглянувшись, он сунул мне конверт, ушел. Я один.
Нет, не один: из конверта -- розовый талон, и -- чуть приметный -- ее запах. Это она, она придет, придет ко мне. Скорее -- письмо, чтобы прочитать это своими глазами, чтобы поверить в это до конца...
Что? Не может быть! Я читаю еще раз -- перепрыгиваю через строчки: "Талон... и непременно спустите шторы, как будто я и в самом деле у вас... Мне необходимо, чтобы думали, что я... мне очень, очень жаль..."
Письмо -- в клочья. В зеркале на секунду -- мои исковерканные, сломанные брови. Я беру талон, чтобы и его так же, как ее записку --
-- "Просила, чтоб непременно -- все, как там сказано".
Руки ослабели, разжались. Талон выпал из них на стол. Она сильнее меня, и я, кажется, сделаю так, как она хочет. А впрочем... впрочем, не знаю: увидим -- до вечера еще далеко... Талон лежит на столе.
В зеркале -- мои исковерканные, сломанные брови. Отчего и на сегодня у меня нет докторского свидетельства: пойти бы ходить, ходить без конца, кругом всей Зеленой Стены -- и потом свалиться в кровать -- на дно... А я должен -- в 13-й аудиториум, я должен накрепко завинтить всего себя, чтобы два часа -- два часа не шевелясь... когда надо кричать, топать.
Лекция. Очень странно, что из сверкающего аппарата -- не металлический, как обычно, а какой-то мягкий, мохнатый, моховой голос. Женский -- мне мелькает она такою, какою когда-то жила маленькая -- крючочек-старушка, вроде той -- у Древнего Дома.
Древний Дом... и все сразу -- фонтаном -- снизу, и мне нужно изо всех сил завинтить себя, чтобы не затопить криком весь аудиториум. Мягкие, мохнатые слова -- сквозь меня, и от всего остается только одно: что-то -- о детях, о детоводстве. Я -- как фотографическая пластинка: все отпечатываю в себе с какой-то чужой, посторонней, бессмысленной точностью: золотой серп -- световой отблеск на громкоговорителе; под ним -- ребенок, живая иллюстрация -- тянется к сердцу; засунут в рот подол микроскопической юнифы; крепко стиснутый кулачок, большой (вернее, очень маленький) палец зажат внутрь -- легкая, пухлая тень-складочка на запястье. Как фотографическая пластинка -- я отпечатываю: вот теперь голая нога -- перевесилась через край, розовый веер пальцев ступает на воздух -- вот сейчас, сейчас об пол --
И -- женский крик, на эстраду взмахнула прозрачными крыльями юнифа, подхватила ребенка -- губами -- в пухлую складочку на запястье, сдвинула на середину стола, спускается с эстрады. Во мне печатается: розовый -- рожками книзу -- полумесяц рта, налитые до краев синие блюдечки-глаза. Это -- О. И я, как при чтении какой-нибудь стройной формулы, -- вдруг ощущаю необходимость, закономерность этого ничтожного случая.
Она села чуть-чуть сзади меня и слева. Я оглянулся; она послушно отвела глаза от стола с ребенком, глазами -- в меня, во мне, и опять: она, я и стол на эстраде -- три точки, и через эти точки -- прочерчены линии, проекции каких-то неминуемых, еще невидимых событий.
Домой -- по зеленой, сумеречной, уже глазастой от огней улице. Я слышал: весь тикаю -- как часы. И стрелки во мне -- сейчас перешагнут через какую-то цифру, я сделаю что-то такое, что уже нельзя будет назад. Ей нужно, чтобы кто-то там думал: она -- у меня. А мне нужна она, и что мне за дело до ее "нужно". Я не хочу быть чужими шторами -- не хочу, и все.
Сзади -- знакомая, плюхающая, как по лужам, походка. Я уже не оглядываюсь, знаю: S. Пойдет за мною до самых дверей -- и потом, наверное, будет стоять внизу, на тротуаре, и буравчиками ввинчиваться туда, наверх, в мою комнату -- пока там не упадут, скрывая чье-то преступление, шторы...
Он, Ангел-Хранитель, поставил точку. Я решил: нет. Я решил.
Когда я поднялся в комнату и повернул выключатель -- я не поверил глазам: возле моего стола стояла О. Или вернее, -- висела: так висит пустое, снятое платье -- под платьем у нее как будто уж не было ни одной пружины, беспружинными были руки, ноги, беспружинный, висячий голос.
-- Я -- о своем письме. Вы получили его? Да? Мне нужно знать ответ, мне нужно -- сегодня же.
Я пожал плечами. Я с наслаждением -- как будто она была во всем виновата -- смотрел на ее синие, полные до краев глаза -- медлил с ответом. И, с наслаждением, втыкая в нее по одному слову, сказал:
-- Ответ? Что ж... Вы правы. Безусловно. Во всем.
-- Так значит... (Улыбкою прикрыта мельчайшая дрожь, но я вижу.) Ну, очень хорошо! Я сейчас -- я сейчас уйду.
И висела над столом. Опущенные глаза, ноги, руки. На столе еще лежит скомканный розовый талон т о й. Я быстро развернул эту свою рукопись -- "МЫ" -- ее страницами прикрыл талон (быть может, больше от самого себя, чем от О).
-- Вот -- все пишу. Уже сто семьдесят страниц... Выходит такое что-то неожиданное...
Голос -- тень голоса:
-- А помните... я вам тогда на седьмой странице... Я вам тогда капнула -- и вы...
Синие блюдечки -- через край, неслышные, торопливые капли -- по щекам, вниз, торопливые через край -- слова:
-- Я не могу, я сейчас уйду... я никогда больше, и пусть. Но только я хочу -- я должна от вас ребенка -- оставьте мне ребенка, и я уйду, я уйду!
Я видел: она вся дрожала под юнифой, и чувствовал: я тоже сейчас -- Я заложил назад руки, улыбнулся:
-- Что? Захотелось Машины Благодетеля?
И на меня -- все так же, ручьями через плотины -- слова:
-- Пусть! Но ведь я же почувствую -- я почувствую его в себе. И хоть несколько дней... Увидеть -- только раз увидеть у него складочку вот тут -- как там -- как на столе. Один день!
Три точки: она, я -- и там на столе кулачок с пухлой складочкой...

Однажды в детстве, помню, нас повели на аккумуляторную башню. На самом верхнем пролете я перегнулся через стеклянный парапет, внизу -- точки-люди, и сладко тикнуло сердце: "А что, если?" Тогда я только еще крепче ухватился за поручни; теперь -- я прыгнул вниз.
-- Так вы хотите? Совершенно сознавая, что...
Закрытые -- как будто прямо в лицо солнцу -- глаза. Мокрая, сияющая улыбка.
-- Да, да! Хочу!
Я выхватил из-под рукописи розовый талон -- той -- и побежал вниз, к дежурному. О схватила меня за руку, что-то крикнула, но что -- я понял только потом, когда вернулся.
Она сидела на краю постели, руки крепко зажаты в коленях.
-- Это... это ее талон?
-- Не все ли равно. Ну -- ее, да.
Что-то хрустнуло. Скорее всего -- О просто шевельнулась. Сидела, руки в коленях, молчала.
-- Ну? Скорее... -- Я грубо стиснул ей руку, и красные пятна (завтра -- синяки) у ней на запястье, там -- где пухлая детская складочка.
Это -- последнее. Затем -- повернут выключатель, мысли гаснут, тьма, искры -- и я через парапет вниз...

Запись 20-я

Конспект: Разряд. Материал идей. Нулевой утес

Разряд -- самое подходящее определение. Теперь я вижу, что это было именно как электрический разряд. Пульс моих последних дней становится все суше, все чаще, все напряженней -- полюсы все ближе -- сухое потрескивание -- еще миллиметр: взрыв, потом -- тишина.
Во мне теперь очень тихо и пусто -- как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей.
Быть может, этот "разряд" излечил меня наконец от моей мучительной "души" -- и я снова стал, как все мы. По крайней мере, сейчас я без всякой боли мысленно вижу О на ступенях Куба, вижу ее в Газовом Колоколе. И если там, в Операционном, она назовет мое имя -- пусть: в последний момент -- я набожно и благодарно лобызну карающую руку Благодетеля. У меня по отношению к Единому Государству есть это право -- понести кару, и этого права я не уступлю. Никто из нас, нумеров, не должен, не смеет отказаться от этого единственного своего -- тем ценнейшего -- права.
...Тихонько, металлически-отчетливо постукивают мысли; неведомый аэро уносит меня в синюю высь моих любимых абстракций. И я вижу, как здесь -- в чистейшем, разреженном воздухе -- с легким треском, как пневматическая шина, -- лопается мое рассуждение "о действенном праве". И я вижу ясно, что это только отрыжка нелепого предрассудка древних -- их идеи о "праве".
Есть идеи глиняные -- и есть идеи, навеки изваянные из золота или драгоценного нашего стекла. И чтобы определить материал идеи, нужно только капнуть на него сильнодействующей кислотой. Одну из таких кислот знали и древние: reductio ad finem. Кажется, это называлось у них так; но они боялись этого яда, они предпочитали видеть хоть какое-нибудь, хоть глиняное, хоть игрушечное небо, чем синее ничто. Мы же -- слава Благодетелю -- взрослые, и игрушки нам не нужны.
Так вот -- если капнуть на идею "права". Даже у древних -- наиболее взрослые знали: источник права -- сила, право -- функция от силы. И вот -- две чашки весов! На одной -- грамм, на другой -- тонна, на одной -- "я", на другой -- "мы", Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у "я" могут быть какие-то "права" по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, -- это совершенно одно и то же. Отсюда -- распределение: тонне -- права, грамму -- обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты -- грамм, и почувствовать себя миллионной долей тонны...
Вы, пышнотелые, румяные венеряне, вы, закопченные, как кузнецы, ураниты -- я слышу в своей синей тишине ваш ропот. Но поймите же вы: все великое -- просто; поймите же: незыблемы и вечны только четыре правила арифметики. И великой, незыблемой, вечной -- пребудет только мораль, построенная на четырех правилах. Это -- последняя мудрость, это -- вершина той пирамиды, на которую люди -- красные от пота, брыкаясь и хрипя, карабкались веками. И с этой вершины -- там, на дне, где ничтожными червями еще копошится нечто, уцелевшее в нас от дикости предков, -- с этой вершины одинаковы: и противозаконная мать -- О, и убийца, и тот безумец, дерзнувший бросить стихом в Единое Государство; и одинаков для них суд: довременная смерть. Это -- то самое божественное правосудие, о каком мечтали каменнодомовые люди, освещенные розовыми наивными лучами утра истории: их "Бог" -- хулу на Святую Церковь -- карал так же, как убийство.
Вы, ураниты, -- суровые и черные, как древние испанцы, мудро умевшие сжигать на кострах, -- вы молчите, мне кажется, вы -- со мною. Но я слышу: розовые венеряне -- что-то там о пытках, казнях, о возврате к варварским временам. Дорогие мои: мне жаль вас -- вы не способны философски-математически мыслить.
Человеческая история идет вверх кругами -- как аэро. Круги разные -- золотые, кровавые, но все они одинаково разделены на 360 градусов. И вот от нуля -- вперед: 10, 20, 200, 360 градусов -- опять нуль. Да, мы вернулись к нулю -- да. Но для моего математически мыслящего ума ясно: нуль -- совсем другой, новый. Мы пошли от нуля вправо -- мы вернулись к нулю слева, и потому: вместо плюса нуль -- у нас минус нуль. Понимаете?
Этот Нуль мне видится каким-то молчаливым, громадным, узким, острым, как нож, утесом. В свирепой, косматой темноте, затаив дыхание, мы отчалили от черной ночной стороны Нулевого Утеса. Века -- мы, Колумбы, плыли, плыли, мы обогнули всю землю кругом, и, наконец, ура! Салют -- и все на мачты: перед нами -- другой, дотоле неведомый бок Нулевого Утеса, озаренный полярным сиянием Единого Государства, голубая глыба, искры радуги, солнца -- сотни солнц, миллиарды радуг...
Что из того, что лишь толщиною ножа отделены мы от другой стороны Нулевого Утеса. Нож -- самое прочное, самое бессмертное, самое гениальное из всего, созданного человеком. Нож -- был гильотиной, нож -- универсальный способ разрешить все узлы, и по острию ножа идет путь парадоксов -- единственно достойный бесстрашного ума путь...

Запись 21-я

Конспект: Авторский долг. Лед набухает. Самая трудная любовь

Вчера был ее день, а она -- опять не пришла, и опять от нее -- невнятная, ничего не разъясняющая записка. Но я спокоен, совершенно спокоен. Если я все же поступаю так, как это продиктовано в записке, если я все же отношу к дежурному ее талон и затем, опустив шторы, сижу у себя в комнате один -- так это, разумеется, не потому, чтобы я был не в силах идти против ее желания. Смешно! Конечно, нет. Просто -- отделенный шторами от всех пластыре-целительных улыбок, я могу спокойно писать вот эти самые страницы, это первое. И второе: в ней, в I, я боюсь потерять, быть может, единственный ключ к раскрытию всех неизвестных (история со шкафом, моя временная смерть и так далее). А раскрыть их -- я теперь чувствую себя обязанным, просто даже как автор этих записей, не говоря уже о том, что вообще неизвестное органически враждебно человеку, и homo sapiens -- только тогда человек в полном смысле этого слова, когда в его грамматике совершенно нет вопросительных знаков, но лишь одни восклицательные, запятые и точки.
И вот, руководимый, как мне кажется, именно авторским долгом, сегодня в 16 я взял аэро и снова отправился в Древний Дом. Был сильный встречный ветер. Аэро с трудом продирался сквозь воздушную чащу, прозрачные ветви свистели и хлестали. Город внизу -- весь будто из голубых глыб льда. Вдруг -- облако, быстрая косая тень, лед свинцовеет, набухает, как весной, когда стоишь на берегу и ждешь: вот сейчас все треснет, хлынет, закрутится, понесет; но минута за минутой, а лед все стоит, и сам набухаешь, сердце бьется все беспокойней, все чаще (впрочем, зачем пишу я об этом и откуда эти странные ощущения? Потому что ведь нет такого ледокола, какой мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни...).
У входа в Древний Дом -- никого. Я обошел кругом и увидел старуху привратницу возле Зеленой Стены: приставила козырьком руку, глядит вверх. Там над Стеной -- острые, черные треугольники каких-то птиц: с карканием бросаются на приступ -- грудью о прочную ограду из электрических волн -- и назад и снова над Стеною.
Я вижу: по темному, заросшему морщинами лицу -- косые, быстрые тени, быстрый взгляд на меня.
-- Никого, никого, никого нету! Да! И ходить незачем. Да...
То есть как это незачем? И что это за странная манера -- считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все -- мои тени. Разве я не населил вами эти страницы -- еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?
Всего этого я, разумеется, не сказал ей; по собственному опыту я знаю: самое мучительное -- это заронить в человека сомнение в том, что он -- реальность, трехмерная -- а не какая-либо иная -- реальность. Я только сухо заметил ей, что ее дело открывать дверь, и она впустила меня во двор.
Пусто. Тихо. Ветер -- там, за стенами, далекий, как тот день, когда мы плечом к плечу, двое-одно, вышли снизу, из коридоров -- если только это действительно было. Я шел под какими-то каменными арками, где шаги, ударившись о сырые своды, падали позади меня -- будто все время другой шагал за мной по пятам. Желтые -- с красными кирпичными прыщами -- стены следили за мной сквозь темные квадратные очки окон, следили, как я открывал певучие двери сараев, как я заглядывал в углы, тупики, закоулки. Калитка в заборе и пустырь -- памятник Великой Двухсотлетней Войны: из земли -- голые каменные ребра, желтые оскаленные челюсти стен, древняя печь с вертикалью трубы -- навеки окаменевший корабль среди каменных желтых и красных кирпичных всплесков.
Показалось: именно эти желтые зубы я уже видел однажды -- неясно, как на дне, сквозь толщу воды -- и я стал искать. Проваливался в ямы, спотыкался о камни, ржавые лапы хватали меня за юнифу, по лбу ползли вниз, в глаза, остросоленые капли пота...
Нигде! Тогдашнего выхода снизу из коридоров я нигде не мог найти -- его не было. А впрочем -- так, может быть, и лучше: больше вероятия, что все это -- был один из моих нелепых "снов".
Усталый, весь в какой-то паутине, в пыли, -- я уже открыл калитку -- вернуться на главный двор. Вдруг сзади -- шорох, хлюпающие шаги, и передо мною -- розовые крылья-уши, двоякоизогнутая улыбка S.
Он, прищурившись, ввинтил в меня свои буравчики и спросил:
-- Прогуливаетесь?
Я молчал. Руки мешали.
-- Ну, что же, теперь лучше себя чувствуете?
-- Да, благодарю вас. Кажется, прихожу в норму.
Он отпустил меня -- поднял глаза вверх. Голова запрокинута -- и я в первый раз заметил его кадык.
Вверху невысоко -- метрах в 50 -- жужжали аэро. По их медленному низкому лету, по спущенным вниз черным хоботам наблюдательных труб -- я узнал аппараты Хранителей. Но их было не два и не три, как обычно, а от десяти до двенадцати (к сожалению, должен ограничиться приблизительной цифрой).
-- Отчего их так сегодня много? -- взял я на себя смелость спросить.
-- Отчего? Гм... Настоящий врач начинает лечить еще здорового человека, такого, какой заболеет еще только завтра, послезавтра, через неделю. Профилактика, да!
Он кивнул, заплюхал по каменным плитам двора. Потом обернулся -- и через плечо мне:
-- Будьте осторожны!
Я один. Тихо. Пусто. Далеко над Зеленой Стеной мечутся птицы, ветер. Что он этим хотел сказать?
Аэро быстро скользит по течению. Легкие, тяжелые тени от облаков, внизу -- голубые купола, кубы из стеклянного льда -- свинцовеют, набухают...
Я раскрыл свою рукопись, чтобы занести на эти страницы несколько, как мне кажется, полезных (для вас, читатели) мыслей о великом Дне Единогласия -- этот день уже близок. И увидел: не могу сейчас писать. Все время вслушиваюсь, как ветер хлопает темными крыльями о стекло стен, все время оглядываюсь, жду. Чего? Не знаю. И когда в комнате у меня появились знакомые коричневато-розовые жабры -- я был очень рад, говорю чистосердечно. Она села, целомудренно оправила запавшую между колен складку юнифы, быстро обклеила всего меня улыбками -- по кусочку на каждую из моих трещин, -- и я почувствовал себя приятно, крепко связанным.
-- Понимаете, прихожу сегодня в класс (она работает на Детско-воспитательном Заводе) -- и на стене карикатура. Да, да, уверяю вас! Они изобразили меня в каком-то рыбьем виде. Быть может, я и на самом деле...
-- Нет, нет, что вы, -- поторопился я сказать (вблизи в самом деле ясно, что ничего похожего на жабры нет, и у меня о жабрах -- это было совершенно неуместно).
-- Да в конце концов -- это и не важно. Но понимаете: самый поступок. Я, конечно, вызвала Хранителей. Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь -- это жестокость -- вы понимаете?
Еще бы! Это так пересекалось с моими мыслями. Я не утерпел и прочитал ей отрывок из своей 20-й записи, начиная отсюда: "Тихонько, металлически-отчетливо постукивают мысли..."
Не глядя я видел, как вздрагивают коричнево-розовые щеки, и они двигаются ко мне все ближе, и вот в моих руках -- сухие, твердые, даже слегка покалывающие пальцы.
-- Дайте, дайте это мне! Я сфонографирую это и заставлю детей выучить наизусть. Это нужно не столько вашим вене-рянам, сколько нам, нам -- сейчас, завтра, послезавтра.
Она оглянулась -- и совсем тихо:
-- Вы слышали: говорят, что в День Единогласия...
Я вскочил:
-- Что -- что говорят? Что -- в день Единогласия?
Уютных стен уже не было. Я мгновенно почувствовал себя выброшенным туда, наружу, где над крышами метался огромный ветер, и косые сумеречные облака -- все ниже...
Ю обхватила меня за плечи решительно, твердо (хотя я заметил: резонируя мое волнение -- косточки ее пальцев дрожали).
-- Сядьте, дорогой, не волнуйтесь. Мало ли что говорят... И потом, если только вам это нужно -- в этот день я буду около вас, я оставлю своих детей из школы на кого-нибудь другого -- и буду с вами, потому что ведь вы, дорогой, вы -- тоже дитя, и вам нужно...
-- Нет, нет, -- замахал я, -- ни за что! Тогда вы в самом деле будете думать, что я какой-то ребенок -- что я один не могу... Ни за что! (Сознаюсь у меня были другие планы относительно этого дня.)
Она улыбнулась; неписаный текст улыбки, очевидно, был: "Ах, какой упрямый мальчик!" Потом села. Глаза опущены. Руки стыдливо оправляют снова запавшую между колен складку юнифы -- и теперь о другом:
-- Я думаю, что я должна решиться... ради вас... Нет, умоляю вас: не торопите меня, я еще должна подумать...
Я не торопил. Хотя и понимал, что должен быть счастлив и что нет большей чести, чем увенчать собою чьи-нибудь вечерние годы.
...Всю ночь -- какие-то крылья, и я хожу и закрываю голову руками от крыльев. А потом -- стул. Но стул -- не наш, теперешний, а древнего образца, из дерева. Я перебираю ногами, как лошадь (правая передняя -- и левая задняя, левая передняя -- и правая задняя), стул подбегает к моей кровати, влезает на нее -- и я люблю деревянный стул: неудобно, больно.
Удивительно: неужели нельзя придумать никакого средства, чтобы излечить эту сноболезнь или сделать ее разум-ной -- может быть, даже полезной.

Запись 22-я

Конспект: Оцепеневшие волны. Все совершенствуется. Я -- микроб

Вы представьте себе, что стоите на берегу: волны -- мерно вверх; и поднявшись -- вдруг так и остались, застыли, оцепенели. Вот так же жутко и неестественно было и это -- когда внезапно спуталась, смешалась, остановилась наша, предписанная Скрижалью, прогулка. Последний раз нечто подобное, как гласят наши летописи, произошло 119 лет назад, когда в самую чащу прогулки, со свистом и дымом, свалился с неба метеорит.
Мы шли так, как всегда, т. е. так, как изображены воины на ассирийских памятниках: тысяча голов -- две слитных, интегральных ноги, две интегральных, в размахе, руки. В конце проспекта -- там, где грозно гудела аккумуляторная башня, -- навстречу нам четырехугольник: по бокам, впереди, сзади -- стража; в середине трое, на юнифах этих людей -- уже нет золотых нумеров -- и все до жути ясно.
Огромный циферблат на вершине башни -- это было лицо: нагнулось из облаков и, сплевывая вниз секунды, равнодушно ждало. И вот ровно в 13 часов и 6 минут -- в четырехугольнике произошло замешательство. Все это было совсем близко от меня, мне видны были мельчайшие детали, и очень ясно запомнилась тонкая, длинная шея и на виске -- путаный переплет голубых жилок, как реки на географической карте маленького неведомого мира, и этот неведомый мир -- видимо, юноша. Вероятно, он заметил кого-то в наших рядах: поднялся на цыпочки, вытянул шею, остановился. Один из стражи щелкнул по нему синеватой искрой электрического кнута; он тонко, по-щенячьи, взвизгнул. И затем -- четкий щелк, приблизительно каждые 2 секунды -- и взвизг, щелк -- взвизг.
Мы по-прежнему мерно, ассирийски, шли -- и я, глядя на изящные зигзаги искр, думал: "Все в человеческом обществе безгранично совершенствуется -- и должно совершенствоваться. Каким безобразным орудием был древний кнут -- и сколько красоты..."
Но здесь, как соскочившая на полном ходу гайка, от наших рядов оторвалась тонкая, упруго-гибкая женская фигура и с криком: "Довольно! Не сметь!" -- бросилась прямо туда, в четырехугольник. Это было -- как метеор -- 119 лет назад: вся прогулка застыла, и наши ряды -- серые гребни скованных внезапным морозом волн.
Секунду я смотрел на нее посторонне, как и все: она уже не была нумером -- она была только человеком, она существовала только как метафизическая субстанция оскорбления, нанесенного Единому Государству. Но одно какое-то ее движение -- заворачивая, она согнула бедра налево -- и мне вдруг ясно: я знаю, я знаю это гибкое, как хлыст, тело -- мои глаза, мои губы, мои руки знают его, -- в тот момент я был в этом совершенно уверен.
Двое из стражи -- наперерез ей. Сейчас -- в пока еще ясной, зеркальной точке мостовой -- их траектории пересекутся, -- сейчас ее схватят... Сердце у меня глотнуло, остановилось -- и не рассуждая: можно, нельзя, нелепо, разумно, -- я кинулся в эту точку...
Я чувствовал на себе тысячи округленных от ужаса глаз, но это только давало еще больше какой-то отчаянно-веселой силы тому дикому, волосаторукому, что вырвался из меня, и он бежал все быстрее. Вот уже два шага, она обернулась --
Передо мною дрожащее, забрызганное веснушками лицо, рыжие брови... Не она! Не I.
Бешеная, хлещущая радость. Я хочу крикнуть что-то вроде: "Так ее!", "Держи ее!" -- но слышу только свой шепот. А на плече у меня -- уже тяжелая рука, меня держат, ведут, я пытаюсь объяснить им...
-- Послушайте, но ведь вы же должны понять, что я думал, что это...
Но как объяснить всего себя, всю свою болезнь, записанную на этих страницах. И я потухаю, покорно иду... Лист, сорванный с дерева неожиданным ударом ветра, покорно падает вниз, но по пути кружится, цепляется за каждую знакомую ветку, развилку, сучок: так я цеплялся за каждую из безмолвных шаров-голов, за прозрачный лед стен, за воткнутую в облако голубую иглу аккумуляторной башни.
В этот момент, когда глухой занавес окончательно готов был отделить от меня весь этот прекрасный мир, я увидел: невдалеке, размахивая розовыми руками-крыльями, над зеркалом мостовой скользила знакомая, громадная голова. И знакомый, сплющенный голос:
-- Я считаю долгом засвидетельствовать, что нумер Д-503 -- болен и не в состоянии регулировать своих чувств. И я уверен, что он увлечен был естественным негодованием...
-- Да, да, -- ухватился я. -- Я даже крикнул: держи ее!
Сзади, за плечами:
-- Вы ничего не кричали.
-- Да, но я хотел -- клянусь Благодетелем, я хотел.
Я на секунду провинчен серыми, холодными буравчиками глаз. Не знаю, увидел ли он во мне, что это (почти) правда, или у него была какая-то тайная цель опять на время пощадить меня, но только он написал записочку, отдал ее одному из державших меня -- и я снова свободен, т. е., вернее, снова заключен в стройные, бесконечные, ассирийские ряды.
Четырехугольник, и в нем веснушчатое лицо и висок с географической картой голубых жилок -- скрылись за углом, навеки. Мы идем -- одно миллионноголовое тело, и в каждом из нас -- та смиренная радость, какою, вероятно, живут молекулы, атомы, фагоциты. В древнем мире -- это понимали христиане, единственные наши (хотя и очень несовершенные) предшественники: смирение -- добродетель, а гордыня -- порок, и что "МЫ" -- от Бога, а "Я" -- от диавола.
Вот я -- сейчас в ногу со всеми -- и все-таки отдельно от всех. Я еще весь дрожу от пережитых волнений, как мост, по которому только что прогрохотал древний железный поезд. Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность -- только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб -- их будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание -- это только болезнь?
Я, быть может, уже не фагоцит, деловито и спокойно пожирающий микробов (с голубым виском и веснушчатых): я, быть может, микроб, и, может быть, их уже тысяча среди нас, еще прикидывающихся, как и я, фагоцитами...
Что, если сегодняшнее, в сущности, маловажное происшествие, -- что, если все это только начало, только первый метеорит из целого ряда грохочущих горящих камней, высыпанных бесконечностью на наш стеклянный рай?

Запись 23-я

Конспект: Цветы. Растворение кристалла. Если только

Говорят, есть цветы, которые распускаются только раз в сто лет. Отчего же не быть и таким, какие цветут раз в тысячу -- в десять тысяч лет. Может быть, об этом до сих пор мы не знали только потому, что именно сегодня пришло это раз-в-тысячу-лет.
И вот, блаженно и пьяно, я иду по лестнице вниз, к дежурному, и быстро у меня на глазах, всюду кругом неслышно лопаются тысячелетние почки и расцветают кресла, башмаки, золотые бляхи, электрические лампочки, чьи-то темные лохматые глаза, граненые колонки перил, оброненный на ступенях платок, столик дежурного, над столиком -- нежно-коричневые, с крапинками, щеки Ю. Все -- необычайное, новое, нежное, розовое, влажное.
Ю берет у меня розовый талон, а над головой у ней -- сквозь стекло стены -- свешивается с невиданной ветки луна, голубая, пахучая. Я с торжеством показываю пальцем и говорю:
-- Луна, -- понимаете?
Ю взглядывает на меня, потом на нумер талона -- и я вижу это ее знакомое, такое очаровательно целомудренное движение: поправляет складки юнифы между углами колен.
-- У вас, дорогой, ненормальный, болезненный вид -- потому что ненормальность и болезнь одно и то же. Вы себя губите, и вам этого никто не скажет -- никто.
Это "никто" -- конечно, равняется нумеру на талоне: I-330. Милая, чудесная Ю! Вы, конечно, правы: я -- неблагоразумен, я -- болен, у меня -- душа, я -- микроб. Но разве цветение -- не болезнь? Разве не больно, когда лопается почка? И не думаете ли вы, что сперматозоид -- страшнейший из микробов?
Я -- наверху, у себя в комнате. В широко раскрытой чашечке кресла I. Я на полу, обнял ее ноги, моя голова у ней на коленях, мы молчим. Тишина, пульс... и так: я -- кристалл, и я растворяюсь в ней, в I. Я совершенно ясно чувствую, как тают, тают ограничивающие меня в пространстве шлифованные грани -- я исчезаю, растворяюсь в ее коленях, в ней, я становлюсь все меньше -- и одновременно все шире, все больше, все необъятней. Потому что она -- это не она, а Вселенная. А вот на секунду я и это пронизанное радостью кресло возле кровати -- мы одно: и великолепно улыбающаяся старуха у дверей Древнего Дома, и дикие дебри за Зеленой Стеной, и какие-то серебряные на черном развалины, дремлющие, как старуха, и где-то, невероятно далеко, сейчас хлопнувшая дверь -- это все во мне, вместе со мною, слушает удары пульса и несется сквозь блаженную секунду...
В нелепых, спутанных, затопленных словах я пытаюсь рассказать ей, что я -- кристалл, и потому во мне -- дверь, и потому я чувствую, как счастливо кресло. Но выходит такая бессмыслица, что я останавливаюсь, мне просто стыдно: я -- и вдруг...
-- Милая I, прости меня! Я совершенно не понимаю: я говорю такие глупости...
-- Отчего же ты думаешь, что глупость -- это нехорошо? Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же, как ум, может быть, из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное.
-- Да... (Мне кажется, она права -- как она может сейчас быть не права?)
-- И за одну твою глупость -- за то, что ты сделал вчера на прогулке, -- я люблю тебя еще больше -- еще больше.
-- Но зачем же ты меня мучила, зачем же не приходила, зачем присылала свои талоны, зачем заставляла меня...
-- А может быть, мне нужно было испытать тебя? Может быть, мне нужно знать, что ты сделаешь все, что я захочу, -- что ты уж совсем мой?
-- Да, совсем!
Она взяла мое лицо -- всего меня -- в свои ладони, подняла мою голову:
-- Ну, а как же ваши "обязанности всякого честного нумера"? А?
Сладкие, острые, белые зубы; улыбка. Она в раскрытой чашечке кресла -- как пчела: в ней жало и мед.
Да, обязанности... Я мысленно перелистываю свои последние записи: в самом деле, нигде даже и мысли о том, что, в сущности, я бы должен...
Я молчу. Я восторженно (и, вероятно, глупо) улыбаюсь, смотрю в ее зрачки, перебегаю с одного на другой, и в каждом из них вижу себя: я -- крошечный, миллиметровый -- заключен в этих крошечных, радужных темницах. И затем опять -- пчелы -- губы, сладкая боль цветения...
В каждом из нас, нумеров, есть какой-то невидимый, тихо тикающий метроном, и мы, не глядя на часы, с точностью до 5 минут знаем время. Но тогда -- метроном во мне остановился, я не знал, сколько прошло, в испуге схватил из-под подушки бляху с часами...
Слава Благодетелю: еще двадцать минут! Но минуты -- такие до смешного коротенькие, куцые -- бегут, а мне нужно столько рассказать ей -- все, всего себя: о письме О, и об ужасном вечере, когда я дал ей ребенка; и почему-то о своих детских годах -- о математике Пляпе, о и как я в первый раз был на празднике Единогласия и горько плакал, потому что у меня на юнифе -- в такой день -- оказалось чернильное пятно.
I подняла голову, оперлась на локоть. По углам губ -- две длинные, резкие линии -- и темный угол поднятых бровей: крест.
-- Может быть, в этот день... -- остановилась, и брови еще темнее. Взяла мою руку, крепко сжала ее. -- Скажи, ты меня не забудешь, ты всегда будешь обо мне помнить?
-- Почему ты так? О чем ты? I, милая?
I молчала, и ее глаза уже -- мимо меня, сквозь меня, далекие. Я вдруг услышал, как ветер хлопает о стекло огромными крыльями (разумеется, это было и все время, но услышал я только сейчас), и почему-то вспомнились пронзительные птицы над вершиной Зеленой Стены.
I встряхнула головой, сбросила с себя что-то. Еще раз, секунду, коснулась меня вся -- так аэро секундно, пружинно касается земли перед тем, как сесть.
-- Ну, давай мои чулки! Скорее!
Чулки -- брошены у меня на столе, на раскрытой (193-й) странице моих записей. Второпях я задел за рукопись, страницы рассыпались, и никак не сложить по порядку, а главное -- если и сложить, все равно не будет настоящего порядка, все равно -- останутся какие-то пороги, ямы, иксы.
-- Я не могу так, -- сказал я. -- Ты -- вот -- здесь, рядом, и будто все-таки за древней непрозрачной стеной: я слышу сквозь стены шорохи, голоса -- и не могу разобрать слов, не знаю, что там. Я не могу так. Ты все время что-то недоговариваешь, ты ни разу не сказала мне, куда я тогда попал в Древнем Доме, и какие коридоры, и почему доктор -- или, может быть, ничего этого не было?
I положила мне руки на плечи, медленно, глубоко вошла в глаза:
-- Ты хочешь узнать все?
-- Да, хочу. Должен.
-- И ты не побоишься пойти за мной всюду, до конца -- куда бы я тебя ни повела?
-- Да, всюду!
-- Хорошо. Обещаю тебе: когда кончится праздник, если только... Ах да: а как ваш "Интеграл" -- все забываю спросить -- скоро?
-- Нет: что "если только"? Опять? Что "если только"?
Она (уже у двери):
-- Сам увидишь...
Я -- один. Все, что от нее осталось, -- это чуть слышный запах, похожий на сладкую, сухую, желтую пыль каких-то цветов из-за Стены. И еще: прочно засевшие во мне крючочки-вопросы -- вроде тех, которыми пользовались древние для охоты на рыбу (Доисторический Музей).
...Почему она вдруг об "Интеграле"?

Запись 24-я

Конспект: Предел функции. Пасха. Все зачеркнуть

Я -- как машина, пущенная на слишком большое число оборотов; подшипники накалились, еще минута -- закапает расплавленный металл, и все -- в ничто. Скорее -- холодной воды, логики. Я лью ведрами, но логика шипит на горячих подшипниках и расплывается в воздухе неуловимым белым паром.
Ну да, ясно: чтобы установить истинное значение функции -- надо взять ее предел. И ясно, что вчерашнее нелепое "растворение во вселенной", взятое в пределе, есть смерть. Потому что смерть -- именно полнейшее растворение меня во вселенной. Отсюда, если через "Л" обозначим любовь, а через "С" смерть, то Л=f(С), т. е. любовь и смерть...
Да, именно, именно. Потому-то я и боюсь I, я борюсь с ней, я не хочу. Но почему же во мне рядом и "я не хочу" и "мне хочется"? В том-то и ужас, что мне хочется опять этой вчерашней блаженной смерти. В том-то и ужас, что даже теперь, когда логическая функция проинтегрирована, когда очевидно, что она неявно включает в себя смерть, я все-таки хочу ее губами, руками, грудью, каждым миллиметром...
Завтра -- День Единогласия. Там, конечно, будет и она, увижу ее, но только издали. Издали -- это будет больно, потому что мне надо, меня неудержимо тянет, чтобы -- рядом с ней, чтобы -- ее руки, ее плечо, ее волосы... Но я хочу даже этой боли -- пусть.
Благодетель великий! Какой абсурд -- хотеть боли. Кому же не понятно, что болевые -- отрицательные -- слагаемые уменьшают ту сумму, которую мы называем счастьем. И следовательно...
И вот -- никаких "следовательно". Чисто. Голо.
Сквозь стеклянные стены дома -- ветреный, лихорадочно-розовый, тревожный закат. Я поворачиваю кресло так, чтобы передо мною не торчало это розовое, перелистываю записи -- и вижу: опять я забыл, что пишу не для себя, а для вас, неведомые, кого я люблю и жалею, -- для вас, еще плетущихся где-то в далеких веках, внизу.
Вот -- о Дне Единогласия, об этом великом дне. Я всегда любил его -- с детских лет. Мне кажется, для нас -- это нечто вроде того, что для древних была их "Пасха". Помню, накануне, бывало, составишь себе такой часовой календа-рик -- с торжеством вычеркиваешь по одному часу: одним часом ближе, на один час меньше ждать... Будь я уверен, что никто не увидит, -- честное слово, я бы и нынче всюду носил с собой такой календарик и следил по нему, сколько еще осталось до завтра, когда я увижу -- хоть издали...
(Помешали: принесли новую, только что из мастерской, юнифу. По обычаю, нам всем выдают новые юнифы к завтрашнему дню. В коридоре -- шаги, радостные возгласы, шум.)
Я продолжаю. Завтра я увижу все то же, из года в год повторяющееся и каждый раз по-новому волнующее зрелище: могучую Чашу Согласия, благоговейно поднятые руки. Завтра -- день ежегодных выборов Благодетеля. Завтра мы снова вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья.
Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда -- смешно сказать -- даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитываемых случайностях, вслепую -- что может быть бессмысленней? И вот все же, оказывается, нужны были века, чтобы понять это.
Нужно ли говорить, что у нас и здесь, как во всем, -- ни для каких случайностей нет места, никаких неожиданностей быть не может. И самые выборы имеют значение скорее символическое: напомнить, что мы единый, могучий миллионноклеточный организм, что мы -- говоря словами "Евангелия" древних -- единая Церковь. Потому что история Единого Государства не знает случая, чтобы в этот торжественный день хотя бы один голос осмелился нарушить величественный унисон.
Говорят, древние производили выборы как-то тайно, скрываясь, как воры; некоторые наши историки утверждают даже, что они являлись на выборные празднества тщательно замаскированными (воображаю это фантастически-мрачное зрелище: ночь, площадь, крадущиеся вдоль стен фигуры в темных плащах; приседающее от ветра багровое пламя факелов...). Зачем нужна была вся эта таинственность -- до сих пор не выяснено окончательно; вероятней всего, выборы связывались с какими-нибудь мистическими, суеверными, может быть, даже преступными обрядами. Нам же скрывать или стыдиться нечего: мы празднуем выборы открыто, честно, днем. Я вижу, как голосуют за Благодетеля все; все видят, как голосую за Благодетеля я -- и может ли быть иначе, раз "все" и "я" -- это единое "Мы". Насколько это облагораживающей, искренней, выше, чем трусливая воровская "тайна" у древних. Потом: насколько это целесообразней. Ведь если даже предположить невозможное, т. е. какой-нибудь диссонанс в обычной монофонии, так ведь незримые Хранители здесь же, в наших рядах: они тотчас могут установить нумера впавших в заблуждение и спасти их от дальнейших ложных шагов, а Единое Государство -- от них самих. И наконец, еще одно...
Сквозь стену слева: перед зеркальной дверью шкафа -- женщина торопливо расстегивает юнифу. И на секунду, смутно: глаза, губы, две острых розовых завязи. Затем падает штора, во мне мгновенно все вчерашнее, и я не знаю, что "наконец еще одно", и не хочу об этом, не хочу! Я хочу одного: I. Я хочу, чтобы она каждую минуту, всякую минуту, всегда была со мной -- только со мной. И то, что я писал вот сейчас о Единогласии, это все не нужно, не то, мне хочется все вычеркнуть, разорвать, выбросить. Потому что я знаю (пусть это кощунство, но это так): праздник только с нею, только тогда, если она будет рядом, плечом к плечу. А без нее завтрашнее солнце будет только кружочком из жести, и небо -- выкрашенная синим жесть, и сам я.
Я хватаюсь за телефонную трубку:
-- I, это вы?
-- Да, я. Как вы поздно!
-- Может быть, еще не поздно. Я хочу вас попросить... Я хочу, чтоб вы завтра были со мной. Милая...
"Милая" -- я говорю совсем тихо. И почему-то мелькает то, что было сегодня утром на эллинге: в шутку положили под стотонный молот часы -- размах, ветром в лицо -- и стотонно-нежное, тихое прикосновение к хрупким часам.
Пауза. Мне чудится, я слышу там -- в комнате I -- чей-то шепот. Потом ее голос:
-- Нет, не могу. Ведь вы понимаете: я бы сама... Нет, не могу. Отчего? Завтра увидите.

Ночь. Запись 25-я

Конспект: Сошествие с небес. Величайшая в истории катастрофа. Известное кончилось

Когда перед началом все встали и торжественным медленным пологом заколыхался над головами гимн -- сотни труб Музыкального Завода и миллионы человеческих голосов, -- я на секунду забыл все: забыл что-то тревожное, что говорила о сегодняшнем празднике I, забыл, кажется, даже о ней самой. Я был сейчас тот самый мальчик, какой некогда в этот день плакал от крошечного, ему одному заметного пятнышка на юнифе. Пусть никто кругом не видит, в каких я черных несмываемых пятнах, но ведь я-то знаю, что мне, преступнику, не место среди этих настежь раскрытых лиц. Ах, встать бы вот сейчас и, захлебываясь, выкричать все о себе. Пусть потом конец -- пусть! -- но одну секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски-синее небо.
Все глаза были подняты туда, вверх: в утренней, непорочной, еще не высохшей от ночных слез синеве -- едва заметное пятно, то темное, то одетое лучами. Это с небес нисходил к нам Он -- новый Иегова на аэро, такой же мудрый и любяще-жестокий, как Иегова древних. С каждой минутой Он все ближе -- и все выше навстречу ему миллионы сердец, -- и вот уже Он видит нас. И я вместе с ним мысленно озираю сверху: намеченные тонким голубым пунктиром концентрические круги трибун -- как бы круги паутины, осыпанные микроскопическими солнцами (сияние блях); и в центре ее -- сейчас сядет белый, мудрый Паук -- в белых одеждах Благодетель, мудро связавший нас по рукам и ногам благодетельными тенетами счастья.
Но вот закончилось это величественное Его сошествие с небес, медь гимна замолкла, все сели -- и я тотчас же понял: действительно все -- тончайшая паутина, она натянута, и дрожит, и вот-вот порвется, и произойдет что-то невероятное...
Слегка привстав, я оглянулся кругом -- и встретился взглядом с любяще-тревожными, перебегающими от лица к лицу глазами. Вот один поднял руку и, еле заметно шевеля пальцами, сигнализирует другому. И вот ответный сигнал пальцем. И еще... Я понял: они, Хранители. Я понял: они чем-то встревожены, паутина натянута, дрожит. И во мне -- как в настроенном на ту же длину волн приемнике радио -- ответная дрожь.
На эстраде поэт читал предвыборную оду, но я не слышал ни одного слова: только мерные качания гекзаметрического маятника, и с каждым его размахом все ближе какой-то назначенный час. И я еще лихорадочно перелистываю в рядах одно лицо за другим -- как страницы -- и все еще не вижу того единственного, какое я ищу, и его надо скорее найти, потому что сейчас маятник тикнет, а потом --
Он -- он, конечно. Внизу, мимо эстрады, скользя над сверкающим стеклом, пронеслись розовые крылья-уши, темной, двоякоизогнутой петлей буквы S отразилось бегущее тело -- он стремился куда-то в запутанные проходы между трибун.
S, I -- какая-то нить (между ними -- для меня все время какая-то нить; я еще не знаю какая -- но когда-нибудь я ее распутаю). Я уцепился за него глазами, он клубочком все дальше, и за ним нить. Вот остановился, вот...
Как молнийный, высоковольтный разряд: меня пронзило, скрутило в узел. В нашем ряду, всего в 40 градусах от меня, S остановился, нагнулся. Я увидел I, а рядом с ней отвратительно негрогубый, ухмыляющийся R-13.
Первая мысль -- кинуться туда и крикнуть ей: "Почему ты сегодня с ним? Почему не хотела, чтобы я?" Но невидимая, благодетельная паутина крепко спутала руки и ноги; стиснув зубы, я железно сидел, не спуская глаз. Как сейчас: это острая, физическая боль в сердце; я, помню, подумал: "Если от нефизических причин может быть физическая боль, то ясно, что --"
Вывода я, к сожалению, не достроил: вспоминается только -- мелькнуло что-то о "душе", пронеслась бессмысленная древняя поговорка -- "душа в пятки". И я замер: гекзаметр смолк. Сейчас начинается... Что?
Установленный обычаем пятиминутный предвыборный перерыв. Установленное обычаем предвыборное молчание. Но сейчас оно не было тем действительно молитвенным, благоговейным, как всегда: сейчас было как у древних, когда еще не знали наших аккумуляторных башен, когда неприрученное небо еще бушевало время от времени "грозами". Сейчас было, как у древних перед грозой.
Воздух -- из прозрачного чугуна. Хочется дышать, широко разинувши рот. До боли напряженный слух записывает: где-то сзади мышино-грызущий, тревожный шепот. Неподнятыми глазами вижу все время тех двух -- I и R -- рядом, плечом к плечу, и у меня на коленях дрожат чужие -- ненавистные мои -- лохматые руки.
В руках у всех -- бляхи с часами. Одна. Две. Три... Пять минут... с эстрады -- чугунный, медленный голос:
-- Кто "за" -- прошу поднять руки.
Если бы я мог взглянуть Ему в глаза, как раньше, -- прямо и преданно: "Вот я весь. Весь. Возьми меня!" Но теперь я не смел. Я с усилием -- будто заржавели все суставы -- поднял руку.
Шелест миллионов рук. Чей-то подавленный "ах"! И я чувствую, что-то уже началось, стремглав падало, но я не понимал -- что, и не было силы -- я не смел посмотреть...
-- Кто -- "против"?
Это всегда был самый величественный момент праздника: все продолжают сидеть неподвижно, радостно склоняя главы благодетельному игу Нумера из Нумеров. Но тут я с ужасом снова услышал шелест: легчайший, как вздох, он был слышнее, чем раньше медные трубы гимна. Так последний раз в жизни вздохнет человек еле слышно, -- а кругом у всех бледнеют лица, у всех -- холодные капли на лбу.
Я поднял глаза -- и...
Это -- сотая доля секунды, волосок. Я увидел: тысячи рук взмахнули вверх -- "против" -- упали. Я увидел бледное, перечеркнутое крестом лицо I, ее поднятую руку. В глазах потемнело.
Еще волосок; пауза; тихо; пульс. Затем -- как по знаку какого-то сумасшедшего дирижера -- на всех трибунах сразу треск, крики, вихрь взвеянных бегом юниф, растерянно мечущиеся фигуры Хранителей, чьи-то каблуки в воздухе перед самыми моими глазами -- возле каблуков чей-то широко раскрытый, надрывающийся от неслышного крика рот. Это почему-то врезалось острее всего: тысячи беззвучно орущих ртов -- как на чудовищном экране.
И как на экране -- где-то далеко внизу на секунду передо мной -- побелевшие губы О; прижатая к стене в проходе, она стояла, загораживая свой живот сложенными накрест руками. И уже нет ее -- смыта, или я забыл о ней, потому что...
Это уже не на экране -- это во мне самом, в стиснутом сердце, в застучавших часто висках. Над моей головой слева, на скамье, вдруг выскочил R-13 -- брызжущий, красный, бешеный. На руках у него -- I, бледная, юнифа от плеча до груди разорвана, на белом -- кровь. Она крепко держала его за шею, и он огромными скачками -- со скамьи на скамью -- отвратительный и ловкий, как горилла, -- уносил ее вверх.
Будто пожар у древних -- все стало багровым, -- и только одно: прыгнуть, достать их. Не могу сейчас объяснить себе, откуда взялась у меня такая сила, но я, как таран, пропорол толпу -- на чьи-то плечи -- на скамьи, -- и вот уже близко, вот схватил за шиворот R:
-- Не сметь! Не сметь, говорю. Сейчас же (к счастью, моего голоса не было слышно -- все кричали свое, все бежали).
-- Кто? Что такое? Что? -- обернулся, губы, брызгая, тряслись -- он, вероятно, думал, что его схватил один из Хранителей.
-- Что? А вот не хочу, не позволю! Долой ее с рук -- сейчас же!
Но он только сердито шлепнул губами, мотнул головой и побежал дальше. И тут я -- мне невероятно стыдно записывать это, но мне кажется: я все же должен, должен записать, чтобы вы, неведомые мои читатели, могли до конца изучить историю моей болезни -- тут я с маху ударил его по голове. Вы понимаете -- ударил! Это я отчетливо помню. И еще помню: чувство какого-то освобождения, легкости во всем теле от этого удара.
I быстро соскользнула у него с рук.
-- Уходите, -- крикнула она R, -- вы же видите: он... Уходите, R, уходите!
R, оскалив белые, негрские зубы, брызнул мне в лицо какое-то слово, нырнул вниз, пропал. А я поднял на руки I, крепко прижал ее к себе и понес.
Сердце во мне билось -- огромное, и с каждым ударом выхлестывало такую буйную, горячую, такую радостную волну. И пусть там что-то разлетелось вдребезги -- все равно! Только бы так вот нести ее, нести, нести...
Вечером, 22 часа
Я с трудом держу перо в руках: такая неизмеримая усталость после всех головокружительных событий сегодняшнего утра. Неужели обвалились спасительные вековые стены Единого Государства? Неужели мы опять без крова, в диком состоянии свободы -- как наши далекие предки? Неужели нет Благодетеля? Против... в День Единогласия -- против? Мне за них стыдно, больно, страшно. А впрочем, кто "они"? И кто я сам: "они" или "мы" -- разве я -- знаю?
Вот: она сидит на горячей от солнца стеклянной скамье -- на самой верхней трибуне, куда я ее принес. Правое плечо и ниже -- начало чудесной невычислимой кривизны -- открыты; тончайшая красная змейка крови. Она будто не замечает, что кровь, что открыта грудь... нет, больше: она видит все это -- но это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа была застегнута, -- она разорвала бы ее, она...
-- А завтра... -- она дышит жадно сквозь сжатые, сверкающие острые зубы. -- А завтра -- неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не знает -- неизвестно. Ты понимаешь, что все известное кончилось? Новое, невероятное, невиданное.
Там, внизу, пенятся, мчатся, кричат. Но это далеко, и все дальше, потому что она смотрит на меня, она медленно втягивает меня в себя сквозь узкие золотые окна зрачков. Так -- долго, молча. И почему-то вспоминается, как однажды сквозь Зеленую Стену я тоже смотрел в чьи-то непонятные желтые зрачки, а над Стеной вились птицы (или это было в другой раз).
-- Слушай: если завтра не случится ничего особенного -- я поведу тебя туда -- ты понимаешь?
Нет, я не понимаю. Но я молча киваю головой. Я -- растворился, я -- бесконечно-малое, я -- точка...
В конце концов в этом точечном состоянии есть своя логика (сегодняшняя): в точке больше всего неизвестностей; стоит ей двинуться, шевельнуться -- и она может обратиться в тысячи разных кривых, сотни тел.
Мне страшно шевельнуться: во что я обращусь? И мне кажется -- все так же, как и я, боятся мельчайшего движения. Вот сейчас, когда я пишу это, все сидят, забившись в свои стеклянные клетки, и чего-то ждут. В коридоре не слышно обычного в этот час жужжания лифта, не слышно смеха, шагов. Иногда вижу: по двое, оглядываясь, проходят на цыпочках по коридору, шепчутся...
Что будет завтра? Во что я обращусь завтра?

Запись 26-я

Конспект: Мир существует. Сыпь. 41°

Утро. Сквозь потолок -- небо по-всегдашнему крепкое, круглое, краснощекое. Я думаю -- меня меньше удивило бы, если бы я увидел над головой какое-нибудь необычайное четырехугольное солнце, людей в разноцветных одеждах из звериной шерсти, каменные, непрозрачные стены. Так что же, стало быть, мир -- наш мир -- еще существует? Или это только инерция, генератор уже выключен, а шестерни еще громыхают и вертятся -- два оборота, три оборота -- на четвертом замрут...
Знакомо ли вам это странное состояние? Ночью вы проснулись, раскрыли глаза в черноту и вдруг чувствуете -- заблудились, и скорее, скорее начинаете ощупывать кругом, искать что-нибудь знакомое и твердое -- стену, лампочку, стул. Именно так я ощупывал, искал в Единой Государственной Газете -- скорее, скорее -- и вот:
"Вчера состоялся давно с нетерпением ожидавшийся всеми День Единогласия. В 48-й раз единогласно избран все тот же, многократно доказавший свою непоколебимую мудрость Благодетель. Торжество омрачено было некоторым замешательством, вызванным врагами счастья, которые тем самым, естественно, лишили себя права стать кирпичами обновленного вчера фундамента Единого Государства. Всякому ясно, что принять в расчет их голоса было бы так же нелепо, как принять за часть великолепной, героической симфонии -- кашель случайно присутствующих в концертном зале больных..."
О мудрый! Неужели мы все-таки, несмотря ни на что, спасены? Но что же в самом деле можно возразить на этот кристальнейший силлогизм?
И дальше -- еще две строки:
"Сегодня в 12 состоится соединенное заседание Бюро Административного, Бюро Медицинского и Бюро Хранителей. На днях предстоит важный Государственный акт".
Нет, еще стоят стены -- вот они -- я могу их ощупать. И уж нет этого странного ощущения, что я потерян, что я неизвестно где, что я заблудился, и нисколько не удивительно, что вижу синее небо, круглое солнце; и все -- как обычно -- отправляются на работу.
Я шел по проспекту особенно твердо и звонко -- и мне казалось, так же шли все. Но вот перекресток, поворот за угол, и я вижу: все как-то странно, стороной огибают угол здания -- будто там в стене прорвало какую-то трубу, брызжет холодная вода, и по тротуару нельзя пройти.
Еще пять, десять шагов -- и меня тоже облило холодной водой, качнуло, сшибло с тротуара... На высоте примерно 2-х метров на стене -- четырехугольный листок бумаги, и оттуда -- непонятные -- ядовито-зеленые буквы:
А внизу -- образно изогнутая спина, прозрачно колыхающиеся от гнева или от волнения крылья-уши. Поднявши вверх правую руку и беспомощно вытянув назад левую -- как больное, подбитое крыло, он подпрыгивал вверх -- сорвать бумажку -- и не мог, не хватало вот столько.
Вероятно, у каждого из проходивших мимо была мысль: "Если подойду я, один из всех, -- не подумает ли он: я в чем-нибудь виноват и именно потому хочу..."
Сознаюсь: та же мысль была и у меня. Но я вспомнил, сколько раз он был настоящим моим ангелом-хранителем, сколько раз он спасал меня, и смело подошел, протянул руку, сорвал листок.
S оборотился, быстро-быстро буравчики в меня, на дно, что-то достал оттуда. Потом поднял вверх левую бровь, бровью подмигнул на стену, где висело "Мефи". И мне мелькнул хвостик его улыбки -- к моему удивлению, как будто даже веселой. А впрочем, чего же удивляться. Томительной, медленно подымающейся температуре инкубационного периода врач всегда предпочтет сыпь и сорокаградусный жар: тут уж, по крайней мере, ясно, что за болезнь. "Мефи", высыпавшее сегодня на стенах, -- это сыпь. Я понимаю его улыбку... [*]

[*] -- Должен сознаться, что точное решение этой улыбки я нашел только через много дней, доверху набитых событиями самыми странными и неожиданными.

Спуск в подземку -- и под ногами, на непорочном стекле ступеней -- опять белый листок: "Мефи". И на стене внизу, на скамейке, на зеркале в вагоне (видимо, наклеено наспех -- небрежно, криво) -- везде та же самая белая, жуткая сыпь.
В тишине -- явственное жужжание колес, как шум воспаленной крови. Кого-то тронули за плечо -- он вздрогнул, уронил сверток с бумагами. И слева от меня -- другой: читает в газете все одну и ту же, одну и ту же, одну и ту же строчку, и газета еле заметно дрожит. И я чувствую, как всюду -- в колесах, руках, газетах, ресницах -- пульс все чаще и, может быть, сегодня, когда я с I попаду туда, -- будет 39, 40, 41 градус -- отмеченные на термометре черной чертой...
На эллинге -- такая же, жужжащая далеким, невидимым пропеллером тишина. Станки молча, насупившись стоят. И только краны, чуть слышно, будто на цыпочках, скользят, нагибаются, хватают клешнями голубые глыбы замороженного воздуха и грузят их в бортовые цистерны "Интеграла": мы уже готовим его к пробному полету.
-- Ну что: в неделю кончим погрузку?
Это я Второму Строителю. Лицо у него -- фаянс, расписанный сладко-голубыми, нежно-розовыми цветочками (глаза, губы), но они сегодня какие-то линялые, смытые. Мы считаем вслух, но я вдруг обрубил на полуслове и стою, разинув рот: высоко под куполом на поднятой краном голубой глыбе -- чуть заметный белый квадратик -- наклеена бумажка. И меня всего трясет -- может быть, от смеха, -- да, я сам слышу, как я смеюсь (знаете ли вы это, когда вы сами слышите свой смех?).
-- Нет, слушайте... -- говорю я. -- Представьте, что вы на древнем аэроплане, альтиметр пять тысяч метров, сломалось крыло, вы турманом вниз, и по дороге высчитываете: "Завтра -- от двенадцати до двух... от двух до шести... в 6 обед..." Ну не смешно ли? А ведь мы сейчас -- именно так!
Голубые цветочки шевелятся, таращатся. Что, если б я был стеклянный и не видел, что через каких-нибудь 3-4 часа...

Запись 27-я

Конспект: Никакого конспекта -- нельзя

Я один в бесконечных коридорах -- тех самых. Немое бетонное небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжелая, непрозрачная дверь -- и оттуда глухой гул.
Она сказала, что выйдет ко мне ровно в 16. Но вот уже прошло после 16 пять минут, десять, пятнадцать: никого.
На секунду прежний я, которому страшно, если откроется эта дверь. Еще последние пять минут, и если она не выйдет --
Где-то капает о камень вода. Никого. Я с тоскливой радостью чувствую: спасен. Медленно иду по коридору, назад. Дрожащий пунктир лампочек на потолке все тусклее, тусклее...
Вдруг сзади торопливо брякнула дверь, быстрый топот, мягко отскакивающий от потолка, от стен, -- и она, летучая, слегка запыхавшаяся от бега, дышит ртом.
-- Я знала: ты будешь здесь, ты придешь! Я знала: ты-ты...
Копья ресниц отодвигаются, пропускают меня внутрь -- и... Как рассказать то, что со мною делает этот древний, нелепый, чудесный обряд, когда ее губы касаются моих? Какой формулой выразить этот, все, кроме нее, в душе выметающий вихрь? Да, да, в душе -- смейтесь, если хотите.
Она с усилием, медленно подымает веки -- и с трудом, медленно слова:
-- Нет, довольно... после: сейчас -- пойдем.
Дверь открылась. Ступени -- стертые, старые. И нестерпимо пестрый гам, свист, свет...

С тех пор прошли уже почти сутки, все во мне уже несколько отстоялось -- и тем не менее мне чрезвычайно трудно дать хотя бы приближенно-точное описание. В голове как будто взорвали бомбу, а раскрытые рты, крылья, крики, листья, слова, камни -- рядом, кучей, одно за другим...
Я помню -- первое у меня было: "Скорее, сломя голову, назад". Потому что мне ясно: пока я там, в коридорах, ждал -- они как-то взорвали или разрушили Зеленую Стену -- и оттуда все ринулось и захлестнуло наш очищенный от низшего мира город.
Должно быть, что-нибудь в этом роде я сказал I. Она засмеялась:
-- Да нет же! Просто мы вышли за Зеленую Стену...
Тогда я раскрыл глаза -- и лицом к лицу со мной, наяву то самое, чего до сих пор не видел никто из живых иначе, как в тысячу раз уменьшенное, ослабленное, затушеванное мутным стеклом Стены.
Солнце... это не было наше, равномерно распределенное по зеркальной поверхности мостовых солнце: это были какие-то живые осколки, непрестанно прыгающие пятна, от которых слепли глаза, голова шла кругом. И деревья, как свечки, -- в самое небо; как на корявых лапах присевшие к земле пауки; как немые зеленые фонтаны... И все это карачится, шевелится, шуршит, из-под ног шарахается какой-то шершавый клубочек, а я прикован, я не могу ни шагу -- потому что под ногами не плоскость -- понимаете, не плоскость, -- а что-то отвратительно-мягкое, податливое, живое, зеленое, упругое.
Я был оглушен всем этим, я захлебнулся -- это, может быть, самое подходящее слово. Я стоял, обеими руками вцепившись в какой-то качающийся сук.
-- Ничего, ничего! Это только сначала, это пройдет. Смелее!
Рядом с I -- на зеленой, головокружительно прыгающей сетке чей-то тончайший, вырезанный из бумаги профиль... нет, не чей-то, а я его знаю. Я помню: доктор -- нет, нет, я очень ясно все понимаю. И вот понимаю: они вдвоем схватили меня под руки и со смехом тащат вперед. Ноги у меня заплетаются, скользят. Там карканье, мох, кочки, клекот, сучья, стволы, крылья, листья, свист...
И -- деревья разбежались, яркая поляна, на поляне -- люди... или уж я не знаю как: может быть, правильней -- существа.
Тут самое трудное. Потому что это выходило из всяких пределов вероятия. И мне теперь ясно, отчего I всегда так упорно отмалчивалась: я все равно бы не поверил -- даже ей. Возможно, что завтра я и не буду верить и самому себе -- вот этой своей записи.
На поляне вокруг голого, похожего на череп камня шумела толпа в триста -- четыреста... человек -- пусть -- "человек", мне трудно говорить иначе. Как на трибунах из общей суммы лиц вы в первый момент воспринимаете только знакомых, так и здесь я сперва увидел только наши серо-голубые юнифы. А затем секунда -- и среди юниф, совершенно отчетливо и просто: вороные, рыжие, золотистые, караковые, чалые, белые люди -- по-видимому, люди. Все они были без одежд и все были покрыты короткой блестящей шерстью -- вроде той, какую всякий может видеть на лошадином чучеле в Доисторическом Музее. Но у самок были лица точно такие -- да, да, точно такие же, -- как и у наших женщин: нежно-розовые и не заросшие волосами, и у них свободны от волос были также груди -- крупные, крепкие, прекрасной геометрической формы. У самцов без шерсти была только часть лица -- как у наших предков.
Это было до такой степени невероятно, до такой степени неожиданно, что я спокойно стоял -- положительно утверждаю: спокойно стоял и смотрел. Как весы: перегрузите одну чашку -- и потом можете класть туда уже сколько угодно -- стрелка все равно не двинется...
Вдруг -- один: I уже со мной нет -- не знаю, как и куда она исчезла. Кругом только эти, атласно лоснящиеся на солнце шерстью. Я хватаюсь за чье-то горячее, крепкое, вороное плечо:
-- Послушайте -- ради Благодетеля -- вы не видали -- куда она ушла? Вот только сейчас -- вот сию минуту...
На меня -- косматые, строгие брови:
-- Ш-ш-ш! Тише. -- И космато кивнули туда, на середину, где желтый, как череп, камень.
Там, наверху, над головами, над всеми -- я увидел ее. Солнце прямо в глаза, по ту сторону, и от этого вся она -- на синем полотне неба -- резкая, угольно-черная, угольный силуэт на синем. Чуть выше летят облака, и так, будто не облака, а камень, и она сама на камне, и за нею толпа, и поляна -- неслышно скользят, как корабль, и легкая -- уплывает земля под ногами...
-- Братья... -- это она. -- Братья! Вы все знаете: там, за Стеною, в городе -- строят "Интеграл". И вы знаете: пришел день, когда мы разрушим эту Стену -- все стены -- чтобы зеленый ветер из конца в конец -- по всей земле. Но "Интеграл" унесет эти стены туда, вверх, в тысячи иных земель, какие сегодня ночью зашелестят вам огнями сквозь черные ночные листья...
Об камень -- волны, пена, ветер:
-- Долой "Интеграл"! Долой!
-- Нет, братья: не долой. Но "Интеграл" должен быть нашим. В тот день, когда он впервые отчалит в небо, на нем будем мы. Потому что с нами Строитель "Интеграла". Он покинул стены, он пришел со мной сюда, чтобы быть среди вас. Да здравствует Строитель!
Миг -- и я где-то наверху, подо мною -- головы, головы, головы, широко кричащие рты, выплеснутые вверх и падающие руки. Это было необычайно странное, пьяное: я чувствовал себя над всеми, я был я, отдельное, мир, я перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей.
И вот я -- с измятым, счастливым, скомканным, как после любовных объятий, телом -- внизу, около самого камня. Солнце, голоса сверху -- улыбка I. Какая-то золотоволосая и вся атласно-золотая, пахнущая травами женщина. В руках у ней чаша, по-видимому, из дерева. Она отпивает красными губами и подает мне, и я жадно, закрывши глаза, пью, чтоб залить огонь, -- пью сладкие, колючие, холодные искры.
А затем -- кровь во мне и весь мир -- в тысячу раз быстрее, легкая земля летит пухом. И все мне легко, просто, ясно.
Вот теперь я вижу на камне знакомые, огромные буквы: "Мефи" -- и почему-то это так нужно, это простая, прочная нить, связывающая все. Я вижу грубое изображение -- может быть, тоже на этом камне: крылатый юноша, прозрачное тело, и там, где должно быть сердце, -- ослепительный, малиново-тлеющий уголь. И опять: я понимаю этот уголь... или не то: чувствую его -- так же, как, не слыша, чувствую каждое слово (она говорит сверху, с камня) -- и чувствую, что все дышат вместе -- и всем вместе куда-то лететь, как тогда птицы над Стеной...
Сзади, из густо дышащей чащи тел -- громкий голос:
-- Но это же безумие!
И кажется, я -- да, думаю, что это был именно я, -- вскочил на камень, и оттуда солнце, головы, на синем -- зеленая зубчатая пила, и я кричу:
-- Да, да, именно! И надо всем сойти с ума, необходимо всем сойти с ума -- как можно скорее! Это необходимо -- я знаю.
Рядом -- I; ее улыбка, две темных черты -- от краев рта вверх, углом; и во мне угол, и это мгновенно, легко, чуть больно, прекрасно...
Потом -- только застрявшие, разрозненные осколки.
Медленно, низко -- птица. Я вижу: она живая, как я, она, как человек, поворачивает голову вправо, влево, и в меня ввинчиваются черные, круглые глаза...
Еще: спина -- с блестящей, цвета старой слоновой кости шерстью. По спине ползет темное, с крошечными, прозрачными крыльями насекомое -- спина вздрагивает, чтобы согнать насекомое, еще раз вздрагивает...
Еще: от листьев тень -- плетеная, решетчатая. В тени лежат и жуют что-то похожее на легендарную пищу древних: длинный желтый плод и кусок чего-то темного. Женщина сует это мне в руку, и мне смешно: я не знаю, могу ли я это есть.
И снова: толпа, головы, ноги, руки, рты. Выскакивают на секунду лица -- и пропадают, лопаются, как пузыри. И на секунду -- или, может быть, это только мне кажется -- прозрачные, летящие крылья-уши.
Я из всех сил стискиваю руку I. Она оглядывается:
-- Что ты?
-- Он здесь... Мне показалось...
-- Кто он?
-- ...Вот только сейчас -- в толпе...
Угольно-черные, тонкие брови вздернуты к вискам: острый треугольник, улыбка. Мне неясно: почему она улыбается -- как она может улыбаться?
-- Ты не понимаешь -- I, ты не понимаешь, что значит, если он или кто-нибудь из них -- здесь.
-- Смешной! Разве кому-нибудь там, за Стеною, придет в голову, что мы здесь? Вспомни: вот ты -- разве ты когда-нибудь думал, что это возможно? Они ловят нас там -- пусть ловят! Ты бредишь.
Она улыбается легко, весело, и я улыбаюсь, земля -- пьяная, веселая, легкая -- плывет...

Запись 28-я

Конспект: Обе. Энтропия и энергия. Непрозрачная часть тела

Вот: если ваш мир подобен миру наших далеких предков, так представьте себе, что однажды в океане вы наткнулись на шестую, седьмую часть света -- какую-нибудь Атлантиду, и там -- небывалые города-лабиринты, люди, парящие в воздухе без помощи крыльев, или аэро, камни, подымаемые вверх силою взгляда, -- словом, такое, что вам не могло бы прийти в голову, даже когда вы страдаете сноболезнью. Вот так же и я вчера. Потому что -- поймите же -- никто и никогда из нас со времени Двухсотлетней Войны не был за Стеною -- я уже говорил вам об этом.
Я знаю: мой долг перед вами, неведомые друзья, рассказать подробнее об этом странном и неожиданном мире, открывшемся мне вчера. Но пока я не в состоянии вернуться к этому. Все новое и новое, какой-то ливень событий, и меня не хватает, чтобы собрать все: я подставляю полы, пригоршни -- и все-таки целые ведра проливаются мимо, а на эти страницы попадают только капли...
Сперва я услышал у себя за дверью громкие голоса -- и узнал ее голос, I, упругий, металлический -- и другой, почти негнувшийся -- как деревянная линейка -- голос Ю. Затем дверь разверзлась с треском и выстрелила их обеих ко мне в комнату. Именно так: выстрелила.
I положила руку на спинку моего кресла и через плечо, вправо -- одними зубами улыбалась той. Я не хотел бы стоять под этой улыбкой.
-- Послушайте, -- сказала мне I, -- эта женщина, кажется, поставила себе целью охранять вас от меня как малого ребенка. Это -- с вашего разрешения?
И тогда -- другая, вздрагивая жабрами:
-- Да он и есть ребенок. Да! Только потому он и не видит, что вы с ним все это -- только затем, чтобы... что все это комедия. Да! И мой долг...
На миг в зеркале -- сломанная, прыгающая прямая моих бровей. Я вскочил и, с трудом удерживая в себе того -- с трясущимися волосатыми кулаками, с трудом протискивая сквозь зубы каждое слово, крикнул ей в упор -- в самые жабры:
-- С-сию же с-секунду -- вон! Сию же секунду!
Жабры вздулись кирпично-красно, потом опали, посерели. Она раскрыла рот что-то сказать и, ничего не сказав, захлопнулась, вышла.
Я бросился к I:
-- Я не прощу -- я никогда себе этого не прощу! Она смела -- тебя? Но ты же не можешь думать, что я думаю, что... что она... Это все потому, что она хочет записаться на меня, а я...
-- Записаться она, к счастью, не успеет. И хоть тысячу таких, как она: мне все равно. Я знаю -- ты поверишь не тысяче, но одной мне. Потому что ведь после вчерашнего -- я перед тобой вся, до конца, как ты хотел. Я -- в твоих руках, ты можешь -- в любой момент...
-- Что -- в любой момент? -- и тотчас же понял -- ч т о, кровь брызнула в уши, в щеки, я крикнул: -- Не надо об этом, никогда не говори мне об этом! Ведь ты же понимаешь, что это тот я, прежний, а теперь...
-- Кто тебя знает... Человек -- как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать...
I гладит меня по голове. Лица ее мне не видно, но по голосу слышу: смотрит сейчас куда-то очень далеко, зацепилась глазами за облако, плывущее неслышно, медленно, неизвестно куда...
Вдруг отстранила меня рукой -- твердо и нежно:
-- Слушай: я пришла сказать тебе, что, может быть, мы уже последние дни... Ты знаешь: с сегодняшнего вечера отменены все аудиториумы.
-- Отменены?
-- Да. И я шла мимо -- видела: в зданиях аудиториумов что-то готовят, какие-то столы, медики в белом.
-- Но что же это значит?
-- Я не знаю. Пока еще никто не знает. И это хуже всего. Я только чувствую: включили ток, искра бежит -- и не нынче, так завтра... Но, может быть, они не успеют.
Я уж давно перестал понимать: кто -- они и кто -- мы. Я не понимаю, чего я хочу: чтобы успели -- или не успели. Мне ясно только одно: I сейчас идет по самому краю -- и вот-вот...
-- Но это безумие, -- говорю я. -- Вы -- и Единое Государство. Это все равно как заткнуть рукою дуло -- и думать, что можно удержать выстрел. Это -- совершенное безумие!
-- "Надо всем сойти с ума -- как можно скорее сойти с ума". Это говорил кто-то вчера. Ты помнишь? Там...
Да, это у меня записано. И следовательно, это было на самом деле. Я молча смотрю на ее лицо: на нем сейчас особенно явственно -- темный крест.
-- I, милая, -- пока еще не поздно... Хочешь -- я брошу все, забуду все -- и уйдем с тобою туда, за Стену -- к этим... я не знаю, кто они.
Она покачала головой. Сквозь темные окна глаз -- там, внутри у ней, я видел, пылает печь, искры, языки огня вверх, навалены горы сухих, смоляных дров. И мне ясно: поздно уже, мои слова уже ничего не могут...
Встала -- сейчас уйдет. Может быть, уже последние дни, может быть, минуты... Я схватил ее за руку.
-- Нет! Еще хоть немного -- ну, ради... ради...
Она медленно поднимала вверх, к свету, мою руку -- мою волосатую руку, которую я так ненавидел. Я хотел выдернуть, но она держала крепко.
-- Твоя рука... Ведь ты не знаешь -- и немногие это знают, что женщинам отсюда, из города, случалось любить тех. И в тебе, наверное, есть несколько капель солнечной, лесной крови. Может быть, потому я тебя и --
Пауза -- и как странно: от паузы, от пустоты, от ничего -- так несется сердце. И я кричу:
-- Ага! Ты еще не уйдешь! Ты не уйдешь -- пока мне не расскажешь о них -- потому что ты любишь... их, а я даже не знаю, кто они, откуда они. Кто они? Половина, какую мы потеряли, Н2 и О -- а чтобы получилось Н2 О -- ручьи, моря, водопады, волны, бури -- нужно, чтобы половины соединились...
Я отчетливо помню каждое ее движение. Я помню, как она взяла со стола мой стеклянный треугольник и все время, пока я говорил, прижимала его острым ребром к щеке -- на щеке выступал белый рубец, потом наливался розовым, исчезал. И удивительно: я не могу вспомнить ее слов -- особенно вначале, -- и только какие-то отдельные образы, цвета.
Знаю: сперва это было о Двухсотлетней Войне. И вот -- красное на зелени трав, на темных глинах, на синеве снегов -- красные, непросыхающие лужи. Потом желтые, сожженные солнцем травы, голые, желтые, всклокоченные люди -- и всклокоченные собаки -- рядом, возле распухшей падали, собачьей или, может быть, человечьей... Это, конечно, -- за стенами: потому что город -- уже победил, в городе уже наша теперешняя -- нефтяная пища.
И почти с неба донизу -- черные, тяжелые складки, и складки колышутся: над лесами, над деревнями медленные столбы, дым. Глухой вой: гонят в город черные бесконечные вереницы, чтобы силою спасти их и научить счастью.
-- Ты все это почти знал?
-- Да, почти.
-- Но ты не знал и только немногие знали, что небольшая часть их все же уцелела и осталась жить там, за Стенами. Голые -- они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню. И мы, Мефи, -- мы хотим...
-- Нет, подожди -- а "Мефи"? Что такое "Мефи"?
-- Мефи? Это -- древнее имя, это -- тот, который... Ты помнишь: там, на камне -- изображен юноша... Или нет: я лучше на твоем языке, так ты скорее поймешь. Вот: две силы в мире -- энтропия и энергия. Одна -- к блаженному покою, к счастливому равновесию; другая -- к разрушению равновесия, к мучительно-бесконечному движению. Энтропии -- наши или, вернее, -- ваши предки, христиане, поклонялись как Богу. А мы, антихристиане, мы...
И вот момент -- чуть слышный, шепотом, стук в дверь -- и в комнату вскочил тот самый сплюснутый, с нахлобученным на глаза лбом, какой не раз приносил мне записки от I.
Он подбежал к нам, остановился, сопел -- как воздушный насос -- и не мог сказать ни слова: должно быть, бежал во всю мочь.
-- Да ну же! Что случилось? -- схватила его за руку I.
-- Идут -- сюда... -- пропыхтел наконец насос. -- Стража... и с ними этот -- ну, как это... вроде горбатенького...
-- S?
-- Ну да! Рядом -- в доме. Сейчас будут здесь. Скорее, скорее!
-- Пустое! Успеется... -- смеялась, в глазах -- искры, веселые языки.
Это -- или нелепое, безрассудное мужество -- или тут было что-то еще непонятное мне.
-- I, ради Благодетеля! Пойми же -- ведь это...
-- Ради Благодетеля, -- острый треугольник -- улыбка.
-- Ну... ну, ради меня... Прошу тебя.
-- Ах, а мне еще надо было с тобой об одном деле... Ну, все равно: завтра...
Она весело (да: весело) кивнула мне; кивнул и тот -- высунувшись на секунду из-под своего лбяного навеса. И я -- один.
Скорее -- за стол. Развернул свои записи, взял перо -- чтобы они нашли меня за этой работой на пользу Единого Государства. И вдруг -- каждый волос на голове живой, отдельный и шевелится: "А что, если возьмут и прочтут хотя бы одну страницу -- из этих, из последних?"
Я сидел за столом, не двигаясь, -- и я видел, как дрожали стены, дрожало перо у меня в руке, колыхались, сливаясь, буквы...
Спрятать? Но куда: все -- стекло. Сжечь? Но из коридора и из соседних комнат -- увидят. И потом, я уже не могу, не в силах истребить этот мучительный -- и может быть, самый дорогой мне -- кусок самого себя.
Издали -- в коридоре -- уже голоса, шаги. Я успел только схватить пачку листов, сунуть их под себя -- и вот теперь прикованный к колеблющемуся каждым атомом креслу, и пол под ногами -- палуба, вверх и вниз...
Сжавшись в комочек, забившись под навес лба -- я как-то исподлобья, крадучись, видел: они шли из комнаты в комнату, начиная с правого конца коридора, и все ближе. Одни сидели застывшие, как я; другие -- вскакивали им навстречу и широко распахивали дверь -- счастливцы! Если бы я тоже...
"Благодетель -- есть необходимая для человечества усо-вершенствованнейшая дезинфекция, и вследствие этого в организме Единого Государства никакая перистальтика..." -- я прыгающим пером выдавливал эту совершенную бессмыслицу и нагибался над столом все ниже, а в голове -- сумасшедшая кузница, и спиною я слышал -- брякнула ручка двери, опахнуло ветром, кресло подо мною заплясало...
Только тогда я с трудом оторвался от страницы и повернулся к вошедшим (как трудно играть комедию... ах, кто мне сегодня говорил о комедии?). Впереди был S -- мрачно, молча, быстро высверливая глазами колодцы во мне, в моем кресле, во вздрагивающих у меня под рукой листках. Потом на секунду -- какие-то знакомые, ежедневные лица на пороге, и вот от них отделилось одно -- раздувающиеся, розово-коричневые жабры...
Я вспомнил все, что было в этой комнате полчаса назад, и мне было ясно, что она сейчас -- Все мое существо билось и пульсировало в той (к счастью, непрозрачной) части тела, какою я прикрыл рукопись.
Ю подошла сзади к нему, к S, осторожно тронула его за рукав -- и негромко сказала:
-- Это -- Д-503, Строитель "Интеграла". Вы, наверное, слышали? Он -- всегда вот так, за столом... Совершенно не щадит себя!
...А я-то? Какая чудесная, удивительная женщина.
S заскользил ко мне, перегнулся через мое плечо -- над столом. Я заслонил локтем написанное, но он строго крикнул:
-- Прошу сейчас же показать мне, что у вас там!
Я, весь полыхая от стыда, подал ему листок. Он прочитал, и я видел, как из глаз выскользнула у него улыбка, юркнула вниз по лицу и, чуть пошевеливая хвостиком, присела где-то в правом углу рта...
-- Несколько двусмысленно, но все-таки... Что же, продолжайте: мы больше не будем вам мешать.
Он зашлепал -- как плицами по воде -- к двери, и с каждым его шагом ко мне постепенно возвращались ноги, руки, пальцы -- душа снова равномерно распределялась по всему телу, я дышал...
Последнее: Ю задержалась у меня в комнате, подошла, нагнулась к уху -- и шепотом:
-- Ваше счастье, что я...
Непонятно: что она хотела этим сказать?
Вечером, позже, узнал: они увели с собою троих. Впрочем, вслух об этом, равно как и о всем происходящем, никто не говорит (воспитательное влияние невидимо присутствующих в нашей среде Хранителей). Разговоры -- главным образом о быстром падении барометра и о перемене погоды.

Запись 29-я

Конспект: Нити на лице. Ростки. Противоестественная компрессия

Странно: барометр идет вниз, а ветра все еще нет, тишина. Там, наверху, уже началось -- еще неслышная нам -- буря. Во весь дух несутся тучи. Их пока мало -- отдельные зубчатые обломки. И так: будто наверху уже низринут какой-то город, и летят вниз куски стен и башен, растут на глазах с ужасающей быстротой -- все ближе, -- но еще дни им лететь сквозь голубую бесконечность, пока не рухнут на дно, к нам, вниз.
Внизу -- тишина. В воздухе -- тонкие, непонятные, почти невидимые нити. Их каждую осень приносит оттуда, из-за Стены. Медленно плывут -- и вдруг вы чувствуете: что-то постороннее, невидимое у вас на лице, вы хотите смахнуть -- и нет: не можете, никак не отделаться...
Особенно много этих нитей -- если идти около Зеленой Стены, где я шел сегодня утром: I назначила мне увидеться с нею в Древнем Доме -- в той, нашей, "квартире".
Я уже миновал громаду Древнего Дома, когда сзади услышал чьи-то мелкие, торопливые шаги, частое дыхание. Оглянулся -- и увидал: меня догоняла О.
Вся она была как-то по-особенному, законченно, упруго кругла. Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю -- и наружу, на солнце, на свет. Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки -- чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.
Несколько секунд она молчала, сине сияла мне в лицо.
-- Я видела вас -- тогда, в День Единогласия.
-- Я тоже вас видел... -- И сейчас же мне вспомнилось, как она стояла внизу, в узком проходе, прижавшись к стене и закрыв живот руками. Я невольно посмотрел на ее круглый под юнифой живот.
Она, очевидно, заметила -- вся стала кругло-розовая, и розовая улыбка.
-- Я так счастлива -- так счастлива... Я полна -- понимаете: вровень с краями. И вот -- хожу и ничего не слышу, что кругом, а все слушаю внутри, в себе...
Я молчал. На лице у меня -- что-то постороннее, оно мешало -- и я никак не мог от этого освободиться. И вдруг неожиданно, еще синее сияя, она схватила мою руку -- и у себя на руке я почувствовал ее губы... Это -- первый раз в моей жизни. Это была какая-то неведомая мне до сих пор древняя ласка, и от нее -- такой стыд и боль, что я (пожалуй, даже грубо) выдернул руку.
-- Слушайте -- вы с ума сошли! И не столько это -- вообще вы... Чему вы радуетесь? Неужели вы можете забыть о том, что вас ждет? Не сейчас -- так все равно через месяц, через два месяца...
Она -- потухла; все круги -- сразу прогнулись, покоробились. А у меня в сердце -- неприятная, даже болезненная компрессия, связанная с ощущением жалости (сердце -- не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие -- засасывание насосом жидкости -- есть технический абсурд; отсюда ясно: насколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все "любви", "жалости" и все прочее, вызывающее такую компрессию).
Тишина. Мутно-зеленое стекло Стены -- слева. Темно-красная громада -- впереди. И эти два цвета, слагаясь, дали во мне в виде равнодействующей -- как мне кажется, блестящую идею.
-- Стойте! Я знаю, как спасти вас. Я избавлю вас от этого: увидать своего ребенка -- и затем умереть. Вы сможете выкормить его -- понимаете -- вы будете следить, как он у вас на руках будет расти, круглеть, наливаться, как плод...
Она вся так и затряслась, так и вцепилась в меня.
-- Вы помните ту женщину... ну, тогда, давно, на прогулке. Так вот: она сейчас здесь, в Древнем Доме. Идемте к ней, и ручаюсь: я все устрою немедля.
Я уже видел, как мы вдвоем с I ведем ее коридорами -- вот она уже там, среди цветов, трав, листьев... Но она отступила от меня назад, рожки розового ее полумесяца дрожали и изгибались вниз.
-- Это -- та самая, -- сказала она.
-- То есть... -- я почему-то смутился. -- Ну да: та самая.
-- И вы хотите, чтобы я пошла к ней -- чтобы я просила ее -- чтобы я... Не смейте больше никогда мне об этом!
Согнувшись, она быстро пошла от меня. Будто еще что-то вспомнила -- обернулась и крикнула:
-- И умру -- да, пусть! И вам никакого дела -- не все ли вам равно?
Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах -- куски синих башен и стен, но им еще часы -- может быть, дни -- лететь сквозь бесконечность; медленно плывут невидимые нити, оседают на лицо -- и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.
Я медленно иду к Древнему Дому. В сердце -- абсурдная, мучительная компрессия...

Запись 30-я

Конспект: Последнее число. Ошибка Галилея. Не лучше ли?

Вот мой разговор с I -- там, вчера, в Древнем Доме, среди заглушающего логический ход мыслей пестрого шума -- красные, зеленые, бронзово-желтые, белые, оранжевые цвета... И все время -- под застывшей на мраморе улыбкой курносого древнего поэта.
Я воспроизвожу этот разговор буква в букву -- потому что он, как мне кажется, будет иметь огромное, решающее значение для судьбы Единого Государства -- и больше: Вселенной. И затем -- здесь вы, неведомые мои читатели, быть может, найдете некоторое оправдание мне...
I сразу, без всякой подготовки, обрушила на меня все:
-- Я знаю, послезавтра у вас -- первый, пробный полет "Интеграла". В этот день -- мы захватим его в свои руки.
-- Как? Послезавтра?
-- Да. Сядь, не волнуйся. Мы не можем терять ни минуты. Среди сотен, наудачу взятых вчера Хранителями, -- попало 12 Мефи. И упустить два-три дня -- они погибнут.
Я молчал.
-- Чтобы наблюдать за ходом испытания -- к вам должны прислать электротехников, механиков, врачей, метеорологов. И ровно в 12 -- запомни, -- когда прозвонят к обеду и все пройдут в столовую, мы останемся в коридоре, запрем всех в столовой -- и "Интеграл" наш... Ты понимаешь: это нужно во что бы то ни стало. "Интеграл" в наших руках -- это будет оружие, которое поможет кончить все сразу, быстро, без боли. Их аэро... ха! Это будет просто ничтожная мошкара против коршуна. И потом, если уж это будет неизбежно -- можно будет направить вниз дула двигателей и одной только их работой...
Я вскочил:
-- Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, -- это революция?
-- Да, революция! Почему же это нелепо?
-- Нелепо -- потому что революции не может быть. Потому что наша -- это не ты, а я говорю, -- наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому...
Насмешливый, острый треугольник бровей:
-- Милый мой: ты -- математик. Даже -- больше: ты философ -- от математики. Так вот: назови мне последнее число.
-- То есть? Я... я не понимаю: какое -- последнее?
-- Ну -- последнее, верхнее, самое большое.
-- Но, I, -- это же нелепо. Раз число чисел -- бесконечно, какое же ты хочешь последнее?
-- А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней -- нет, революции -- бесконечны. Последняя -- это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо -- чтобы дети спокойно спали по ночам...
-- Но какой смысл -- какой же смысл во всем этом -- ради Благодетеля? Какой смысл, раз все уже счастливы?
-- Положим... Ну хорошо: пусть даже так. А что дальше?
-- Смешно! Совершенно ребяческий вопрос. Расскажи что-нибудь детям -- все до конца, а они все-таки непременно спросят: а дальше, а зачем?
-- Дети -- единственно смелые философы. И смелые философы -- непременно дети. Именно так, как дети, всегда и надо: а что дальше?
-- Ничего нет дальше! Точка. Во всей вселенной -- равномерно, повсюду -- разлито...
-- Ага: равномерно, повсюду! Вот тут она самая и есть -- энтропия, психологическая энтропия. Тебе, математику, -- разве не ясно, что только разности -- разности -- температур, только тепловые контрасты -- только в них жизнь. А если всюду, по всей вселенной, одинаково теплые -- или одинаково прохладные тела... Их надо столкнуть -- чтобы огонь, взрыв, геенна. И мы -- столкнем.
-- Но, I, -- пойми же, пойми: наши предки -- во время Двухсотлетней Войны -- именно это и сделали...
-- О, и они были правы -- тысячу раз правы. У них только одна ошибка: позже они уверовали, что они есть последнее число -- какого нет в природе, нет. Их ошибка -- ошибка Галилея: он был прав, что земля движется вокруг солнца, но он не знал, что вся солнечная система движется еще вокруг какого-то центра, он не знал, что настоящая, не относительная, орбита земли -- вовсе не наивный круг...
-- А вы?
-- А мы -- пока знаем, что нет последнего числа. Может быть, забудем. Нет: даже наверное -- забудем, когда состаримся -- как неминуемо старится все. И тогда мы -- тоже неизбежно вниз -- как осенью листья с дерева -- как послезавтра вы... Нет, нет, милый, -- не ты. Ты же -- с нами, ты -- с нами!
Разгоревшаяся, вихревая, сверкучая -- я никогда еще не видел ее такой -- она обняла меня собою, вся. Я исчез...
Последнее -- глядя прочно, твердо в глаза мне:
-- Так помни же: в двенадцать.
И я сказал:
-- Да, я помню.
Ушла. Я один -- среди буйного, разноголосого гама -- синих, красных, зеленых, бронзово-желтых, оранжевых...
Да, в 12... -- и вдруг нелепое ощущение чего-то постороннего, осевшего на лицо -- чего никак не смахнуть. Вдруг -- вчерашнее утро, Ю -- и то, что она кричала тогда в лицо I... Почему? Что за абсурд?
Я поторопился выйти наружу -- и скорее домой, домой...
Где-то сзади я слышал пронзительный писк птиц над Стеной. А впереди, в закатном солнце -- из малинового кристаллизованного огня -- шары куполов, огромные пылающие кубы-дома, застывшей молнией в небе -- шпиц аккумуляторной башни. И все это -- всю эту безукоризненную, геометрическую красоту -- я должен буду сам, своими руками... Неужели -- никакого выхода, никакого пути?
Мимо какого-то аудиториума (нумер его не помню). Внутри -- грудой сложены скамьи; посредине -- столы, покрытые простынями из белоснежного стекла; на белом -- пятно розовой солнечной крови. И во всем этом скрыто какое-то неведомое -- потому жуткое -- завтра. Это противоестественно: мыслящему -- зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных, иксов. Вот если бы вам завязали глаза и заставили так ходить, ощупывать, спотыкаться, и вы знаете, что где-то тут вот совсем близко -- край, один только шаг -- и от вас останется только сплющенный, исковерканный кусок мяса. Разве это не то же самое?
...А что, если не дожидаясь -- самому вниз головой? Не будет ли это единственным и правильным, сразу распутывающим все?

Запись 31-я

Конспект: Великая операция. Я простил все. Столкновение поездов

Спасены! В самый последний момент, когда уже казалось -- не за что ухватиться, казалось -- уже все кончено...
Так: будто вы по ступеням уже поднялись к грозной Машине Благодетеля, и с тяжким лязгом уже накрыл вас стеклянный колпак, и вы в последний раз в жизни -- скорее -- глотаете глазами синее небо...
И вдруг: все это -- только "сон". Солнце -- розовое и веселое, и стена -- такая радость погладить рукой холодную стену -- и подушка -- без конца упиваться ямкой от вашей головы на белой подушке...
Вот приблизительно то, что пережил я, когда сегодня утром прочитал Государственную Газету. Был страшный сон, и он кончился. А я, малодушный, я, неверующий, -- я думал уже о своевольной смерти. Мне стыдно сейчас читать последние, написанные вчера, строки. Но все равно: пусть, пусть они останутся, как память о том невероятном, что могло быть -- и чего уже не будет... да, не будет!..
На первой странице Государственной Газеты сияло:
ибо отныне вы -- совершенны! До сего дня ваши же детища, механизмы -- были совершеннее вас.
Каждая искра динамо -- искра чистейшего разума; каждый ход поршня -- непорочный силлогизм. Но разве не тот же безошибочный разум и в вас?
Философия у кранов, прессов и насосов -- законченна и ясна, как циркульный круг. Но разве ваша философия менее циркульна?
Красота механизма -- в неуклонном и точном, как маятник, ритме. Но разве вы, с детства вскормленные системой Тэйлора, -- не стали маятниково-точны?
И только одно:
у механизмов нет фантазии.
Вы видели когда-нибудь, чтобы во время работы на физиономии у насосного цилиндра -- расплывалась далекая, бессмысленно-мечтательная улыбка? Вы слышали когда-нибудь, чтобы краны по ночам, в часы, назначенные для отдыха, беспокойно ворочались, вздыхали?
А у вас -- краснейте! -- Хранители все чаще видят эти улыбки и вздохи. И -- прячьте глаза -- историки Единого Государства просят отставки, чтобы не записывать постыдных событий.
Но это не ваша вина -- вы больны. Имя этой болезни:
Это -- червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это -- лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше -- хотя бы это "дальше" начиналось там, где кончается счастье. Это -- последняя баррикада на пути к счастью.
И радуйтесь: она уже взорвана.
Путь свободен.
Последнее открытие Государственной Науки: центр фантазии -- жалкий мозговой узелок в области Варолиева моста. Трехкратное прижигание этого узелка Х-лучами -- и вы излечены от фантазии --
Вы -- совершенны, вы -- машиноравны, путь к стопроцентному счастью -- свободен. Спешите же все -- стар и млад -- спешите подвергнуться Великой Операции. Спешите в аудиториумы, где производится Великая Операция. Да здравствует Великая Операция. Да здравствует Единое Государство, да здравствует Благодетель!"
...Вы -- если бы вы читали все это не в моих записях, похожих на какой-то древний, причудливый роман, -- если бы у вас в руках, как у меня, дрожал вот этот еще пахнущий краской газетный лист -- если бы вы знали, как я, что все это самая настоящая реальность, не сегодняшняя, так завтрашняя -- разве не чувствовали бы вы то же самое, что я? Разве -- как у меня сейчас -- не кружилась бы у вас голова? Разве -- по спине и рукам -- не бежали бы у вас эти жуткие, сладкие ледяные иголочки? Разве не казалось бы вам, что вы -- гигант, Атлас -- и если распрямиться, то непременно стукнетесь головой о стеклянный потолок?
Я схватил телефонную трубку:
-- I -- 330... Да, да: 330, -- потом, захлебываясь, крикнул: -- Вы дома, да? Вы читали -- вы читаете? Ведь это же, это же... Это изумительно!
-- Да... -- долгое, темное молчание. Трубка чуть слышно жужжала, думала что-то... -- Мне непременно надо вас увидеть сегодня. Да, у меня после 16. Непременно.
Милая! Какая-какая милая! "Непременно"... Я чувствовал: улыбаюсь -- и никак не могу остановиться, и так вот понесу по улице эту улыбку -- как фонарь, высоко над головой...
Там, снаружи, на меня налетел ветер. Крутил, свистел, сек. Но мне только еще веселее. Вопи, вой -- все равно: теперь тебе уже не свалить стен. И над головой рушатся чугунно-летучие тучи -- пусть: вам не затемнить солнца -- мы навеки приковали его цепью к зениту -- мы, Иисусы На-вины.
На углу -- плотная кучка Иисус-Навинов стояла, влипши лбами в стекло стены. Внутри на ослепительно белом столе уже лежал один. Виднелись из-под белого развернутые желтым углом босые подошвы, белые медики -- нагнулись к изголовью, белая рука -- протянула руке наполненный чем-то шприц.
-- А вы -- что ж не идете, -- спросил я -- никого, или, вернее, всех.
-- А вы, -- обернулся ко мне чей-то шар.
-- Я -- потом. Мне надо еще сначала...
Я, несколько смущенный, отошел. Мне действительно сначала надо было увидеть ее, I. Но почему "сначала" -- я не мог ответить себе...
Эллинг. Голубовато-ледяной, посверкивал, искрился "Интеграл". В машинном гудела динамо -- ласково, одно и то же какое-то слово повторяя без конца -- как будто мое знакомое слово. Я нагнулся, погладил длинную холодную трубу двигателя. Милая... какая -- какая милая. Завтра ты -- оживешь, завтра -- первый раз в жизни содрогнешься от огненных жгучих брызг в твоем чреве...
Какими глазами я смотрел бы на это могучее стеклянное чудовище, если бы все оставалось как вчера? Если бы я знал, что завтра в 12 -- я предам его... да, предам...
Осторожно -- за локоть сзади. Обернулся; тарелочное, плоское лицо Второго Строителя.
-- Вы уже знаете, -- сказал он.
-- Что? Операция? Да, не правда ли? Как -- все, все -- сразу...
-- Да нет, не то: пробный полет отменили, до послезавтра. Все из-за Операции этой... Зря гнали, старались...
"Все из-за Операции"... Смешной, ограниченный человек. Ничего не видит дальше своей тарелки. Если бы он знал, что, не будь Операции, -- завтра в 12 он сидел бы под замком в стеклянной клетке, метался бы там и лез на стену...
У меня в комнате, в 15.30. Я вошел -- и увидел Ю. Она сидела за моим столом -- костяная, прямая, твердая, -- утвердив на руке правую щеку. Должно быть, ждала уже давно: потому что когда вскочила навстречу мне -- на щеке у ней так и остались пять ямок от пальцев.
Одну секунду во мне -- то самое несчастное утро, и вот здесь же, возле стола -- она рядом с I, разъяренная... Но только секунду -- и сейчас же смыто сегодняшним солнцем. Так бывает, если в яркий день вы, входя в комнату, по рассеянности повернули выключатель -- лампочка загорелась, но как будто ее и нет -- такая смешная, бедная, ненужная...
Я, не задумываясь, протянул ей руку, я простил все -- она схватила мои обе, крепко, колюче стиснула их и, взволнованно вздрагивая свисающими, как древние украшения, щеками, -- сказала:
-- Я ждала... я только на минуту... я только хотела сказать: как я счастлива, как я рада за вас! Вы понимаете: завтра-послезавтра -- вы совершенно здоровы, вы заново -- родились...
Я увидел на столе листок -- последние две страницы вчерашней моей записи: как оставил их там с вечера -- так и лежали. Если бы она видела, что я писал там... Впрочем, все равно: теперь это -- только история, теперь это -- до смешного далекое, как сквозь перевернутый бинокль...
-- Да, -- сказал я, -- и знаете: вот я сейчас шел по проспекту, и впереди меня человек, и от него -- тень на мостовой. И понимаете: тень светится. И мне кажется -- ну вот я уверен -- завтра совсем не будет теней, ни от одного человека, ни от одной вещи, солнце -- сквозь все...
Она -- нежно и строго:
-- Вы -- фантазер! Детям у меня в школе -- я бы не позволила говорить так...
И что-то о детях, и как она их всех сразу, гуртом, повела на Операцию, и как их там пришлось связать, и о том, что "любить -- нужно беспощадно, да, беспощадно", и что она, кажется, наконец решится...
Оправила между колен серо-голубую ткань, молча, быстро -- обклеила всего меня улыбкой, ушла.
И -- к счастью, солнце сегодня еще не остановилось, солнце бежало, и вот уже 16, я стучу в дверь -- сердце стучит...
-- Войдите!
На пол -- возле ее кресла, обняв ее ноги, закинув голову вверх, смотреть в глаза -- поочередно, в один и в другой -- и в каждом видеть себя -- в чудесном плену...
А там, за стеною, буря, там -- тучи все чугуннее: пусть! В голове -- тесно, буйные -- через край -- слова, и я вслух вместе с солнцем лечу куда-то... нет, теперь мы уже знаем куда -- и за мною планеты -- планеты, брызжущие пламенем и населенные огненными, поющими цветами, -- и планеты немые, синие, где разумные камни объединены в организованные общества, -- планеты, достигшие, как наша земля, вершины абсолютного, стопроцентного счастья...
И вдруг -- сверху:
-- А ты не думаешь, что вершина -- это именно объединенные в организованное общество камни?
И все острее, все темнее треугольник:
-- А счастье... Что же? Ведь желания -- мучительны, не так ли? И ясно: счастье -- когда нет уже никаких желаний, нет ни одного... Какая ошибка, какой нелепый предрассудок, что мы до сих пор перед счастьем -- ставили знак плюс, перед абсолютным счастьем -- конечно, минус -- божественный минус.
Я -- помню -- растерянно пробормотал:
-- Абсолютный минус -- двести семьдесят три градуса...
-- Минус двести семьдесят три -- именно. Немного прохладно, но разве это-то самое и не доказывает, что мы -- на вершине.
Как тогда, давно -- она говорила как-то за меня, мною -- развертывала до конца мои мысли. Но было в этом что-то такое жуткое -- я не мог -- и с усилием вытащил из себя "нет".
-- Нет, -- сказал я. -- Ты... ты шутишь...
Она засмеялась, громко -- слишком громко. Быстро, в секунду, досмеялась до какого-то края -- оступилась -- вниз... Пауза.
Встала. Положила мне руки на плечи. Долго, медленно смотрела. Потом притянула к себе -- и ничего нет, только ее острые, горячие губы.
-- Прощай!
Это -- издалека, сверху, и дошло до меня не скоро -- может быть, через минуту, через две.
-- Как так "прощай"?
-- Ты же болен, ты из-за меня совершал преступления, -- разве тебе не было мучительно? А теперь Операция -- и ты излечишься от меня. И это -- прощай.
-- Нет, -- закричал я.
Беспощадно-острый, черный треугольник на белом:
-- Как? Не хочешь счастья?
Голова у меня расскакивалась, два логических поезда столкнулись, лезли друг на друга, крушили, трещали...
-- Ну что же, я жду -- выбирай: Операция и стопроцентное счастье -- или...
"Не могу без тебя, не надо без тебя", -- сказал я или только подумал -- не знаю, но I слышала.
-- Да, я знаю, -- ответила мне. И потом -- все еще держа у меня на плечах свои руки и глазами не отпуская моих глаз: -- Тогда -- до завтра. Завтра -- в двенадцать: ты помнишь?
-- Нет. Отложено на один день... Послезавтра...
-- Тем лучше для нас. В двенадцать -- послезавтра...
Я шел один -- по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал -- как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели -- сквозь бесконечность им лететь еще день, два... Меня задевали юнифы встречных -- но я шел один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я не хочу спасения...

Запись 32-я

Конспект: Я не верю. Тракторы. Человеческая щепочка

Верите ли вы в то, что вы умрете? Да, человек смертен, я -- человек: следовательно... Нет, не то: я знаю, что вы это знаете. А я спрашиваю: случалось ли вам поверить в это, поверить окончательно, поверить не умом, а телом, почувствовать, что однажды пальцы, которые держат вот эту самую страницу, -- будут желтые, ледяные...
Нет: конечно, не верите -- и оттого до сих пор не прыгнули с десятого этажа на мостовую, оттого до сих пор едите, перевертываете страницу, бреетесь, улыбаетесь, пишете...
То же самое -- да, именно то же самое -- сегодня со мной. Я знаю, что эта маленькая черная стрелка на часах сползет вот сюда, вниз, к полночи, снова медленно подымется наверх, перешагнет какую-то последнюю черту -- и настанет невероятное завтра. Я знаю это, но вот все же как-то не верю -- или, может быть, мне кажется, что двадцать четыре часа -- это двадцать четыре года. И оттого я могу еще что-то делать, куда-то торопиться, отвечать на вопросы, взбираться по трапу вверх на "Интеграл". Я чувствую еще, как он покачивается на воде, и понимаю -- что надо ухватиться за поручень -- и под рукою холодное стекло. Я вижу, как прозрачные живые краны, согнув журавлиные шеи, вытянув клювы, заботливо и нежно кормят "Интеграл" страшной взрывной пищей для двигателей. И внизу на реке -- я вижу ясно синие, вздувшиеся от ветра водяные жилы, узлы. Но так: все это очень отдельно от меня, посторонне, плоско -- как чертеж на листе бумаги. И странно, что плоское, чертежное лицо Второго Строителя -- вдруг говорит:
-- Так как же: сколько берем топлива для двигателей? Если считать три... ну, три с половиной часа...
Передо мною -- в проекции, на чертеже -- моя рука со счетчиком, логарифмический циферблат, цифра 15.
-- Пятнадцать тонн. Но лучше возьмите... да: возьмите сто...
Это потому, что я все-таки ведь знаю, что завтра --
И я вижу со стороны -- как чуть заметно начинает дрожать моя рука с циферблатом.
-- Сто? Да зачем же такую уйму? Ведь это -- на неделю. Куда -- на неделю: больше!
-- Мало ли что... кто знает...
-- Я знаю...
Ветер свистит, весь воздух туго набит чем-то невидимым до самого верху. Мне трудно дышать, трудно идти -- и трудно, медленно, не останавливаясь ни на секунду, -- ползет стрелка на часах аккумуляторной башни там, в конце проспекта. Башенный шпиц -- в тучах -- тусклый, синий и глухо воет: сосет электричество. Воют трубы Музыкального Завода.
Как всегда -- рядами, по четыре. Но ряды -- какие-то непрочные и, может быть, от ветра -- колеблются, гнутся. И все больше. Вот обо что-то на углу ударились, отхлынули, и уже сплошной, застывший, тесный, с частым дыханием комок, у всех сразу -- длинные, гусиные шеи.
-- Глядите! Нет, глядите -- вон там, скорей!
-- Они! Это они!
-- ...А я -- ни за что! Ни за что -- лучше голову в Машину...
-- Тише! Сумасшедший...
На углу, в аудиториуме -- широко разинута дверь, и оттуда -- медленная, грузная колонна, человек пятьдесят. Впрочем, "человек" -- это не то: не ноги -- а какие-то тяжелые, скованные, ворочающиеся от невидимого привода колеса; не люди -- а какие-то человекообразные тракторы. Над головами у них хлопает по ветру белое знамя с вышитым золотым солнцем -- и в лучах надпись: "Мы первые! Мы -- уже оперированы! Все за нами!"
Они медленно, неудержимо пропахали сквозь толпу -- и ясно, будь вместо нас на пути у них стена, дерево, дом -- они все так же, не останавливаясь, пропахали бы сквозь стену, дерево, дом. Вот -- они уже на середине проспекта. Свинтившись под руку -- растянулись в цепь, лицом к нам. И мы -- напряженный, ощетинившийся головами комок -- ждем. Шеи гусино вытянуты. Тучи. Ветер свистит.
Вдруг крылья цепи, справа и слева, быстро загнулись -- и нас -- все быстрее -- как тяжелая машина под гору -- обжали кольцом -- и к разинутым дверям, в дверь, внутрь...
Чей-то пронзительный крик:
-- Загоняют! Бегите!
И все ринулось. Возле самой стены -- еще узенькие живые воротца, все туда, головами вперед -- головы мгновенно заострились клиньями, и острые локти, ребра, плечи, бока. Как струя воды, стиснутая пожарной кишкой, разбрызну-лись веером, и кругом сыплются топающие ноги, взмахивающие руки, юнифы. Откуда-то на миг в глаза мне -- дво-якоизогнутое, как буква S, тело, прозрачные крылья-уши -- и уж его нет, сквозь землю -- и я один -- среди секундных рук, ног -- бегу...
Передохнуть в какой-то подъезд -- спиною крепко к дверям -- и тотчас же ко мне, как ветром, прибило маленькую человеческую щепочку.
-- Я все время... я за вами... Я не хочу -- понимаете -- не хочу. Я согласна...
Круглые, крошечные руки у меня на рукаве, круглые синие глаза: это она, О. И вот как-то вся скользит по стене и оседает наземь. Комочком согнулась там, внизу, на холодных ступенях, и я -- над ней, глажу ее по голове, по лицу -- руки мокрые. Так: будто я очень большой, а она -- совсем маленькая -- маленькая часть меня же самого. Это совершенно другое, чем I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних по отношению к их частным детям.
Внизу -- сквозь руки, закрывающие лицо, -- еле слышно:
-- Я каждую ночь... Я не могу -- если меня вылечат... Я каждую ночь -- одна, в темноте думаю о нем -- какой он будет, как я его буду... Мне же нечем тогда жить -- понимаете? И вы должны -- вы должны...
Нелепое чувство -- но я в самом деле уверен: да, должен. Нелепое -- потому что этот мой долг -- еще одно преступление. Нелепое -- потому что белое не может быть одновременно черным, долг и преступление -- не могут совпадать. Или нет в жизни ни черного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки. И если посылкой было то, что я противозаконно дал ей ребенка...
-- Ну хорошо -- только не надо, только не надо... -- говорю я. -- Вы понимаете: я должен повести вас к I -- как я тогда предлагал -- чтобы она...
-- Да... (тихо, не отнимая рук от лица).
Я помог встать ей. И молча, каждый о своем -- или, может быть, об одном и том же -- по темнеющей улице, среди немых свинцовых домов, сквозь тугие, хлещущие ветки ветра...
В какой-то прозрачной, напряженной точке -- я сквозь свист ветра услышал сзади знакомые, вышлепывающие, как по лужам, шаги. На повороте оглянулся -- среди опрокинуто несущихся, отраженных в тусклом стекле мостовой туч -- увидел S. Тотчас же у меня -- посторонние, не в такт размахивающие руки, и я громко рассказываю О -- что завтра... да, завтра -- первый полет "Интеграла", это будет нечто совершенно небывалое, чудесное, жуткое.
О -- изумленно, кругло, сине смотрит на меня, на мои громко, бессмысленно размахивающие руки. Но я не даю сказать ей слова -- я говорю, говорю. А внутри, отдельно -- это слышно только мне -- лихорадочно жужжит и постукивает мысль: "Нельзя... надо как-то... Нельзя вести его за собою к I..."
Вместо того чтобы свернуть влево -- я сворачиваю вправо. Мост подставляет свою покорно, рабски согнутую спину -- нам троим: мне, О -- и ему, S, сзади. Из освещенных зданий на том берегу сыплются в воду огни, разбиваются в тысячи лихорадочно прыгающих, обрызганных бешеной белой пеной, искр. Ветер гудит -- как где-то невысоко натянутая канатно-басовая струна. И сквозь бас -- сзади все время --
Дом, где живу я. У дверей О остановилась, начала было что-то:
-- Нет! Вы же обещали...
Но я не дал ей кончить, торопливо втолкнул в дверь -- и мы внутри, в вестибюле. Над контрольным столиком -- знакомые, взволнованно-вздрагивающие, обвислые щеки; кругом -- плотная кучка нумеров -- какой-то спор, головы, перевесившиеся со второго этажа через перила, -- поодиночке сбегают вниз. Но это -- потом, потом... А сейчас я скорее увлек О в противоположный угол, сел спиною к стене (там, за стеною, я видел: скользила по тротуару взад и вперед темная, большеголовая тень), вытащил блокнот.
О -- медленно оседала в своем кресле -- будто под юнифой испарялось, таяло тело, и только одно пустое платье и пустые -- засасывающие синей пустотой -- глаза. Устало:
-- Зачем вы меня сюда? Вы меня обманули?
-- Нет... Тише! Смотрите туда: видите -- за стеной?
-- Да. Тень.
-- Он -- все время за мной... Я не могу. Понимаете -- мне нельзя. Я сейчас напишу два слова -- вы возьмете и пойдете одна. Я знаю: он останется здесь.
Под юнифой -- снова зашевелилось налитое тело, чуть-чуть закруглел живот, на щеках -- чуть заметный рассвет, заря.
Я сунул ей в холодные пальцы записку, крепко сжал руку, последний раз зачерпнул глазами из ее синих глаз.
-- Прощайте! Может быть, еще когда-нибудь...
Она вынула руку. Согнувшись, медленно пошла -- два шага -- быстро повернулась -- и вот опять рядом со мной. Губы шевелятся -- глазами, губами -- вся -- одно и то же, одно и то же мне какое-то слово -- и какая невыносимая улыбка, какая боль...
А потом согнутая человеческая щепочка в дверях, крошечная тень за стеной -- не оглядываясь, быстро -- все быстрее...
Я подошел к столику Ю. Взволнованно, негодующе раздувая жабры, она сказала мне:
-- Вы понимаете -- все как с ума сошли! Вот он уверяет, будто сам видел около Древнего Дома какого-то человека -- голый и весь покрыт шерстью...
Из пустой, ощетинившейся головами кучки -- голос:
-- Да! И еще раз повторяю: видел, да.
-- Ну, как вам это нравится, а? Что за бред!
И это "бред" -- у нее такое убежденное, негнущееся, что я спросил себя: "Не бред ли и в самом деле все это, что творится со мною и вокруг меня за последнее время?"
Но взглянул на свои волосатые руки -- вспомнилось: "В тебе, наверно, есть капля лесной крови... Может быть, я тебя оттого и..."
Нет: к счастью -- не бред. Нет: к несчастью -- не бред.

Запись 33-я

Конспект: (Это без конспекта, наспех, последнее)

Этот день -- настал.
Скорей за газету: быть может -- там... Я читаю газету глазами (именно так: мои глаза сейчас -- как перо, как счетчик, которые держишь, чувствуешь, в руках -- это постороннее, это инструмент).
Там -- крупно, во всю первую страницу:
-- "Враги счастья не дремлют. Обеими руками держитесь за счастье! Завтра приостанавливаются работы -- все нумера явятся для Операции. Неявившиеся -- подлежат Машине Благодетеля".
Завтра! Разве может быть -- разве будет какое-нибудь завтра?
По ежедневной инерции я протянул руку (инструмент) к книжной полке -- вложил сегодняшнюю газету к остальным, в украшенный золотом переплет. И на пути:
-- "Зачем? Не все ли равно? Ведь сюда, в эту комнату -- я уже никогда больше, никогда..."
И газета из рук -- на пол. А я стою и оглядываю кругом всю, всю комнату, я поспешно забираю с собой -- я лихорадочно запихиваю в невидимый чемодан все, что жалко оставить здесь. Стол. Книги. Кресло. На кресле тогда сидела I -- а я внизу, на полу... Кровать...
Потом минуту, две -- нелепо жду какого-то чуда, быть может -- зазвонит телефон, быть может, она скажет, чтоб...
Нет. Нет чуда...
Я ухожу -- в неизвестное. Это мои последние строки. Прощайте -- вы, неведомые, вы, любимые, с кем я прожил столько страниц, кому я, заболевший душой, -- показал всего себя, до последнего смолотого винтика, до последней лопнувшей пружины...
Я ухожу.

Запись 34-я

Конспект: Отпущенники. Солнечная ночь. Радио-валькирия

О, если бы я действительно разбил себя и всех вдребезги, если бы я действительно -- вместе с нею -- оказался где-нибудь за Стеной, среди скалящих желтые клыки зверей, если бы я действительно уже больше никогда не вернулся сюда. В тысячу -- в миллион раз легче. А теперь -- что же? Пойти и задушить эту -- Но разве это чему-нибудь поможет?
Нет, нет, нет! Возьми себя в руки, Д-503. Насади себя на крепкую логическую ось -- хоть ненадолго навались изо всех сил на рычаг -- и, как древний раб, ворочай жернова силлогизмов -- пока не запишешь, не обмыслишь всего, что случилось...
Когда я вошел на "Интеграл" -- все уже были в сборе, все на местах, все соты гигантского, стеклянного улья были полны. Сквозь стекло палуб -- крошечные муравьиные люди внизу -- возле телеграфов, динамо, трансформаторов, альтиметров, вентилей, стрелок, двигателей, помп, труб. В кают-компании -- какие-то над таблицами и инструментами -- вероятно, командированные Научным Бюро. И возле них -- Второй Строитель с двумя своими помощниками.
У всех троих головы по-черепашьи втянуты в плечи, лица -- серые, осенние, без лучей.
-- Ну, что? -- спросил я.
-- Так... Жутковато... -- серо, без лучей улыбнулся один. -- Может, придется спуститься неизвестно где. И вообще -- неизвестно...
Мне было нестерпимо смотреть на них -- на них, кого я, вот этими самыми руками, через час навсегда выкину из уютных цифр Часовой Скрижали, навсегда оторву от материнской груди Единого Государства. Они напомнили мне трагические образы "Трех Отпущенников" -- история которых известна у нас любому школьнику. Эта история о том, как троих нумеров, в виде опыта, на месяц освободили от работы: делай что хочешь, иди куда хочешь. [*] Несчастные слонялись возле места привычного труда и голодными глазами заглядывали внутрь; останавливались на площадях -- и по целым часам проделывали те движения, какие в определенное время дня были уже потребностью их организма: пилили и стругали воздух, невидимыми молотами побрякивали, бухали в невидимые болванки. И наконец на десятый день не выдержали: взявшись за руки, вошли в воду и под звуки Марша погружались все глубже, пока вода не прекратила их мучений...

[*] -- Это давно, еще в III веке после Скрижали.

Повторяю: мне было тяжело смотреть на них, я торопился уйти.
-- Я только проверю в машинном, -- сказал я, -- и потом -- в путь.
О чем-то меня спрашивали -- какой вольтаж взять для пускового взрыва, сколько нужно водяного балласта в кормовую цистерну. Во мне был какой-то граммофон: он отвечал на все вопросы быстро и точно, а я, не переставая, -- внутри, о своем.
И вдруг в узеньком коридорчике -- одно попало мне туда, внутрь -- и с того момента, в сущности, началось.
В узеньком коридорчике мелькали мимо серые юнифы, серые лица, и среди них на секунду одно: низко нахлобученные волосы, глаза исподлобья -- тот самый. Я понял: они здесь, и мне не уйти от всего этого никуда, и остались только минуты -- несколько десятков минут... Мельчайшая, молекулярная дрожь во всем теле (она потом не прекращалась уже до самого конца) -- будто поставлен огромный мотор, а здание моего тела -- слишком легкое, и вот все стены, переборки, кабели, балки, огни -- все дрожит...
Я еще не знаю: здесь ли она. Но сейчас уже некогда -- за мной прислали, чтобы скорее наверх, в командную рубку: пора в путь... куда?
Серые, без лучей, лица. Напруженные синие жилы внизу, на воде. Тяжкие, чугунные пласты неба. И так чугунно мне поднять руку, взять трубку командного телефона.
-- Вверх -- сорок пять градусов!
Глухой взрыв -- толчок -- бешеная бело-зеленая гора воды в корме -- палуба под ногами уходит -- мягкая, резиновая -- и все внизу, вся жизнь, навсегда... На секунду -- все глубже падая в какую-то воронку, все кругом сжималось -- выпуклый сине-ледяной чертеж города, круглые пузырьки куполов, одинокий свинцовый палец аккумуляторной башни. Потом -- мгновенная ватная занавесь туч -- мы сквозь нее -- и солнце, синее небо. Секунды, минуты, мили -- синее быстро твердеет, наливается темнотой, каплями холодного серебряного пота проступают звезды...
И вот -- жуткая, нестерпимо-яркая, черная, звездная, солнечная ночь. Как если бы внезапно вы оглохли: вы еще видите, что ревут трубы, но только видите: трубы немые, тишина. Такое было -- немое -- солнце.
Это было естественно, этого и надо было ждать. Мы вышли из земной атмосферы. Но так как-то все быстро, врасплох -- что все кругом оробели, притихли. А мне -- мне показалось даже легче под этим фантастическим, немым солнцем: как будто я, скорчившись последний раз, уже переступил неизбежный порог -- и мое тело где-то там, внизу, а я несусь в новом мире, где все и должно быть непохожее, перевернутое...
-- Так держать, -- крикнул я в машину, -- или не я, а тот самый граммофон во мне -- и граммофон механической, шарнирной рукой сунул командную трубку Второму Строителю. А я, весь одетый тончайшей, молекулярной, одному мне слышной дрожью, -- побежал вниз, искать...
Дверь в кают-компанию -- та самая: через час она тяжко звякнет, замкнется... Возле двери -- какой-то незнакомый мне, низенький, с сотым, тысячным, пропадающим в толпе лицом, и только руки необычайно длинные, до колен: будто по ошибке наспех взяты из другого человеческого набора.
Длинная рука вытянулась, загородила:
-- Вам куда?
Мне ясно: он не знает, что я знаю все. Пусть: может быть -- так нужно. И я сверху, намеренно резко:
-- Я Строитель "Интеграла". И я -- распоряжаюсь испытаниями. Поняли?
Руки нет.
Кают-компания. Над инструментами, картами -- объезженные серой щетиной головы -- и головы желтые, лысые, спелые. Быстро всех в горсть -- одним взглядом -- и назад, по коридору, по трапу, вниз, в машинное. Там жар и грохот от раскаленных взрывами труб, в отчаянной пьяной присядке сверкающие мотыли, в не перестающей ни на секунду, чуть заметной дрожи -- стрелки на циферблатах...
И вот -- наконец -- возле тахометра -- он, с низко нахлобученным над записной книжкой лбом...
-- Послушайте... (Грохот: надо кричать в самое ухо.) Она здесь? Где она?
В тени -- исподлобья -- улыбка:
-- Она? Там. В радиотелефонной...
И я -- туда. Там их -- трое. Все -- в слуховых крылатых шлемах. И она -- будто на голову выше, чем всегда, крылатая, сверкающая, летучая -- как древние валькирии, и будто огромные, синие искры наверху, на радиошпице -- это от нее, и от нее здесь -- легкий, молнийный, озонный запах.
-- Кто-нибудь... нет, хотя бы -- вы... -- сказал я ей, задыхаясь (от бега). -- Мне надо передать вниз, на землю, на эллинг... Пойдемте, я продиктую...
Рядом с аппаратной -- маленькая коробочка-каюта. За столом, рядом. Я нашел, крепко сжал ее руку:
-- Ну, что же? Что же будет?
-- Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная -- лететь -- все равно куда... И вот скоро двенадцать -- и неизвестно что? И ночь... где мы с тобой будем ночью? Может быть -- на траве, на сухих листьях...
От нее -- синие искры и пахнет молнией, и дрожь во мне -- еще чаще.
-- Запишите, -- говорю я громко и все еще задыхаясь (от бега). -- Время 11.30. Скорость: 6800...
Она -- из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо:
-- ...Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской... Я знаю -- я все знаю: молчи. Но ведь ребенок -- твой? И я ее отправила -- она уже там, за Стеною. Она будет жить...
Я -- снова в командной рубке. Снова -- бредовая, с черным звездным небом и ослепительным солнцем, ночь; медленно с одной минуты на другую перехрамывающая стрелка часов на стене; и все, как в тумане, одето тончайшей, чуть заметной (одному мне) дрожью.
Почему-то показалось: лучше, чтоб все это произошло не здесь, а где-то внизу, ближе к земле.
-- Стоп, -- крикнул я в машину.
Все еще вперед -- по инерции, -- но медленней, медленней. Вот теперь "Интеграл" зацепился за какой-то секундный волосок, на миг повис неподвижно, потом волосок лопнул -- и "Интеграл", как камень, вниз -- все быстрее. Так в молчании, минуты, десятки минут -- слышен пульс -- стрелка перед глазами все ближе к 12, и мне ясно: это я -- камень, I -- земля, а я -- кем-то брошенный камень -- и камню нестерпимо нужно упасть, хватиться оземь, чтоб вдребезги... А что, если... -- внизу уже твердый, синий дым туч... -- а что, если...
Но граммофон во мне -- шарнирно, точно взял трубку, скомандовал "малый ход" -- камень перестал падать. И вот устало пофыркивают лишь четыре нижних отростка -- два кормовых и два носовых -- только чтобы парализовать вес "Интеграла", и "Интеграл", чуть вздрагивая, прочно, как на якоре, -- стал в воздухе, в каком-нибудь километре от земли.
Все высыпали на палубу (сейчас 12, звонок на обед) и, перегнувшись через стеклянный планшир, торопливо, залпом глотали неведомый, застенный мир -- там, внизу. Янтарное, зеленое, синее: осенний лес, луга, озеро. На краю синего блюдечка -- какие-то желтые, костяные развалины, грозит желтый, высохший палец, -- должно быть, чудом уцелевшая башня древней церкви.
-- Глядите, глядите! Вон там -- правее!
Там -- по зеленой пустыне -- коричневой тенью летало какое-то быстрое пятно. В руках у меня бинокль, механически поднес его к глазам: по грудь в траве, взвеяв хвостом, скакал табун коричневых лошадей, а на спинах у них -- те, караковые, белые, вороные...
Сзади меня:
-- А я вам говорю: -- видел -- лицо.
-- Подите вы! Рассказывайте кому другому!
-- Ну нате, нате бинокль...
Но уже исчезли. Бесконечная зеленая пустыня...
И в пустыне -- заполняя всю ее, и всего меня, и всех -- пронзительная дрожь звонка: обед, через минуту -- 12.
Раскиданный на мгновенные, несвязные обломки -- мир. На ступеньках -- чья-то звонкая золотая бляха -- и это мне все равно: вот теперь она хрустнула у меня под каблуком. Голос: "А я говорю -- лицо!" Темный квадрат: открытая дверь кают-компании. Стиснутые, белые, остроулыбающиеся зубы...
И в тот момент, когда бесконечно медленно, не дыша от одного удара до другого, начали бить часы и передние ряды уже двинулись, квадрат двери вдруг перечеркнут двумя знакомыми, неестественно длинными руками:
-- Стойте!
В ладонь мне впились пальцы -- это I, это она рядом:
-- Кто? Ты не знаешь его?
-- А разве... а разве это не...
Он -- на плечах. Над сотнею лиц -- его сотое, тысячное и единственное из всех лицо:
-- От имени Хранителей... Вам -- кому я говорю, те слышат, каждый из них слышит меня -- вам я говорю: мы знаем. Мы еще не знаем ваших нумеров -- но мы знаем все. "Интеграл" -- вашим не будет! Испытание будет доведено до конца, и вы же -- вы теперь не посмеете шевельнуться -- вы же, своими руками, сделаете это. А потом... Впрочем, я кончил...
Молчание. Стеклянные плиты под ногами -- мягкие, ватные, и у меня мягкие, ватные ноги. Рядом у нее -- совершенно белая улыбка, бешеные, синие искры. Сквозь зубы -- на ухо мне:
-- А, так это вы? Вы -- "исполнили долг"? Ну, что же...
Рука -- вырвалась из моих рук, валькирийный, гневно-крылатый шлем -- где-то далеко впереди. Я -- один застыло, молча, как все, иду в кают-компанию...
"Но ведь не я же -- не я! Я же об этом ни с кем, никому, кроме этих белых, немых страниц..."
Внутри себя -- неслышно, отчаянно, громко -- я кричал ей это. Она сидела через стол, напротив -- и она даже ни разу не коснулась меня глазами. Рядом с ней -- чья-то спело-желтая лысина. Мне слышно (это -- I):
-- "Благородство"? Но, милейший профессор, ведь даже простой филологический анализ этого слова -- показывает, что это предрассудок, пережиток древних, феодальных эпох. А мы...
Я чувствовал: бледнею -- и вот сейчас все увидят это... Но граммофон во мне проделывал 50 установленных жевательных движений на каждый кусок, я заперся в себя, как в древнем непрозрачном доме -- я завалил дверь камнями, я завесил окна...
Потом -- в руках у меня командная трубка, и лет -- в ледяной, последней тоске -- сквозь тучи -- в ледяную, звездно-солнечную ночь. Минуты, часы. И очевидно, во мне все время лихорадочно, полным ходом -- мне же самому неслышный логический мотор. Потому что вдруг в какой-то точке синего пространства: мой письменный стол, над ним -- жаберные щеки Ю, забытый лист моих записей. И мне ясно: никто, кроме нее, -- мне все ясно...
Ах, только бы -- только бы добраться до радио... Крылатые шлемы, запах синих молний... Помню -- что-то громко говорил ей, и помню -- она, глядя сквозь меня, как будто я был стеклянный, -- издалека:
-- Я занята: принимаю снизу. Продиктуйте вот ей...
В крошечной коробочке-каюте, минуту подумав, я твердо продиктовал:
-- Время -- 14.40. Вниз! Остановить двигатели. Конец всего.
Командная рубка. Машинное сердце "Интеграла" остановлено, мы падаем, и у меня сердце -- не поспевает падать, отстает, подымается все выше к горлу. Облака -- и потом далеко зеленое пятно -- все зеленее, все явственней -- вихрем мчится на нас -- сейчас конец --
Фаянсово-белое, исковерканное лицо Второго Строителя. Вероятно, это он -- толкнул меня со всего маху, я обо что-то ударился головой и, уже темнея, падая, -- туманно слышал:
-- Кормовые -- полный ход!
Резкий скачок вверх... Больше ничего не помню.

Запись 35-я

Конспект: В обруче. Морковка. Убийство

Всю ночь не спал. Всю ночь -- об одном...
Голова после вчерашнего у меня туго стянута бинтами. И так: это не бинты, а обруч; беспощадный, из стеклянной стали, обруч наклепан мне на голову, и я -- в одном и том же кованом кругу: убить Ю. Убить Ю, -- а потом пойти к той и сказать: "Теперь -- веришь?" Противней всего, что убить как-то грязно, древне, размозжить чем-то голову -- от этого странное ощущение чего-то отвратительно-сладкого во рту, и я не могу проглотить слюну, все время сплевываю ее в платок, во рту сухо.
В шкафу у меня лежал лопнувший после отливки тяжелый поршневой шток (мне нужно было посмотреть структуру излома под микроскопом). Я свернул в трубку свои записи (пусть она прочтет всего меня -- до последней буквы), сунул внутрь обломок штока и пошел вниз. Лестница -- бесконечная, ступени -- какие-то противно скользкие, жидкие, все время -- вытирать рот платком...
Внизу. Сердце бухнуло. Я остановился, вытащил шток -- к контрольному столику --
Но Ю там не было: пустая, ледяная доска. Я вспомнил: сегодня -- все работы отменены; все должны на Операцию, и понятно: ей незачем, некого записывать здесь...
На улице. Ветер. Небо из несущихся чугунных плит. И так, как это было в какой-то момент вчера: весь мир разбит на отдельные, острые, самостоятельные кусочки, и каждый из них, падая стремглав, на секунду останавливался, висел передо мной в воздухе -- и без следа испарялся.
Как если бы черные, точные буквы на этой странице -- вдруг сдвинулись, в испуге расскакались какая куда -- и ни одного слова, только бессмыслица: пуг-скак-как-. На улице -- вот такая же рассыпанная, не в рядах, толпа -- прямо, назад, наискось, поперек.
И уже никого. И на секунду, несясь стремглав, застыло: вон, во втором этаже, в стеклянной, повисшей на воздухе, клетке -- мужчина и женщина -- в поцелуе, стоя -- она всем телом сломанно отогнулась назад. Это -- навеки, последний раз...
На каком-то углу -- шевелящийся колючий куст голов. Над головами -- отдельно, в воздухе, -- знамя, слова: "Долой Машины! Долой Операцию!" И отдельно (от меня) -- я, думающий секундно: "Неужели у каждого такая боль, какую можно исторгнуть изнутри -- только вместе с сердцем, и каждому нужно что-то сделать, прежде чем --" И на секунду -- ничего во всем мире, кроме (моей) звериной руки с чугунно-тяжелым свертком...
Теперь -- мальчишка: весь -- вперед, под нижней губой -- тень. Нижняя губа -- вывернута, как обшлаг засученного рукава, вывернуто все лицо -- он ревет -- и от кого-то со всех ног -- за ним топот...
От мальчишки: "Да, Ю -- должна быть теперь в школе, нужно скорей". Я побежал к ближайшему спуску подземки.
В дверях кто-то бегом:
-- Не идут! Поезда сегодня не идут! Там --
Я спустился. Там был -- совершенный бред. Блеск граненых хрустальных солнц. Плотно утрамбованная головами платформа. Пустой, застывший поезд.
И в тишине -- голос. Ее -- не видно, но я знаю, я знаю этот упругий, гибкий, как хлыст, хлещущий голос -- и где-нибудь там вздернутый к вискам острый треугольник бровей... Я закричал:
-- Пустите же! Пустите меня туда! Я должен --
Но чьи-то клещи меня -- за руки, за плечи, гвоздями. И в тишине -- голос:
-- ...Нет: бегите наверх! Там вас -- вылечат, там вас до отвала накормят сдобным счастьем, и вы, сытые, будете мирно дремать, организованно, в такт, похрапывая, -- разве вы не слышите этой великой симфонии храпа? Смешные: вас хотят освободить от извивающихся, как черви, мучительно грызущих, как черви, вопросительных знаков. А вы здесь стоите и слушаете меня. Скорее -- наверх -- к Великой Операции! Что вам за дело, что я останусь здесь одна? Что вам за дело -- если я не хочу, чтобы за меня хотели другие, а хочу хотеть сама, -- если я хочу невозможного...
Другой голос -- медленный, тяжелый:
-- Ага! Невозможного? Это значит -- гонись за твоими дурацкими фантазиями, а они чтоб перед носом у тебя вертели хвостом? Нет: мы -- за хвост да под себя, а потом...
-- А потом -- слопаете, захрапите -- и нужен перед носом новый хвост. Говорят, у древних было такое животное: осел. Чтобы заставить его идти все вперед, все вперед -- перед мордой к оглобле привязывали морковь так, чтоб он не мог ухватить. И если ухватил, слопал...
Вдруг клещи меня отпустили, я кинулся в середину, где говорила она -- и в тот же момент все посыпалось, стиснулось -- сзади крик: "Сюда, сюда идут!" Свет подпрыгнул, погас -- кто-то перерезал провод -- и лавина, крики, хрип, головы, пальцы...
Я не знаю, сколько времени мы катились так в подземной трубе. Наконец: ступеньки -- сумерки -- все светлее -- и мы снова на улице -- веером, в разные стороны...
И вот -- один. Ветер, серые, низкие -- совсем над головой -- сумерки. На мокром стекле тротуара -- очень глубоко -- опрокинуты огни, стены, движущиеся вверх ногами фигуры. И невероятно тяжелый сверток в руке -- тянет меня вглубь, ко дну.
Внизу, за столиком, Ю опять не было, и пустая, темная -- ее комната.
Я поднялся к себе, открыл свет. Туго стянутые обручем виски стучали, я ходил -- закованный все в одном и том же кругу: стол, на столе белый сверток, кровать, дверь, стол, белый сверток... В комнате слева опущены шторы. Справа: над книгой -- шишковатая лысина, и лоб -- огромная желтая парабола. Морщины на лбу -- ряд желтых неразборчивых строк. Иногда мы встречаемся глазами -- и тогда я чувствую: эти желтые строки -- обо мне.
...Произошло ровно в 21. Пришла Ю -- сама. Отчетливо осталось в памяти только одно: я дышал так громко, что слышал, как дышу, и все хотел как-нибудь потише -- и не мог.
Она села, расправила на коленях юнифу. Розово-корич-невые жабры трепыхались.
-- Ах, дорогой, -- так это правда, вы ранены? Я как только узнала -- сейчас же...
Шток передо мною на столе. Я вскочил, дыша еще громче. Она услышала, остановилась на полслове, тоже почему-то встала. Я видел уже это место на голове, во рту отвратительно-сладко... платок, но платка нет -- сплюнул на пол.
Тот, за стеной справа, -- желтые, пристальные морщины -- обо мне. Нужно, чтобы он не видел, еще противней -- если он будет смотреть... Я нажал кнопку -- пусть никакого права, разве это теперь не все равно -- шторы упали.
Она, очевидно, почувствовала, поняла, метнулась к двери. Но я опередил ее -- и, громко дыша, ни на секунду не спуская глаз с этого места на голове...
-- Вы... вы с ума сошли! Вы не смеете... -- Она пятилась задом -- села, вернее, упала на кровать -- засунула, дрожа, сложенные ладонями руки между колен. Весь пружинный, все так же крепко держа ее глазами на привязи, я медленно протянул руку к столу -- двигалась только одна рука -- схватил шток.
-- Умоляю вас! День -- только один день! Я завтра -- завтра же -- пойду и все сделаю...
О чем она? Я замахнулся --
И я считаю: я убил ее. Да, вы, неведомые мои читатели, вы имеете право назвать меня убийцей. Я знаю, что спустил бы шток на ее голову, если бы она не крикнула:
-- Ради... ради... Я согласна -- я... сейчас.
Трясущимися руками она сорвала с себя юнифу -- просторное, желтое, висячее тело опрокинулось на кровать... И только тут я понял: она думала, что я шторы -- это для того, чтобы -- что я хочу...
Это было так неожиданно, так глупо, что я расхохотался. И тотчас же туго закрученная пружина во мне -- лопнула, рука ослабела, шток громыхнул на пол. Тут я на собственном опыте увидел, что смех -- самое страшное оружие: смехом можно убить все -- даже убийство.
Я сидел за столом и смеялся -- отчаянным, последним смехом -- и не видел никакого выхода из всего этого нелепого положения. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы развивалось естественным путем -- но тут вдруг новая, внешняя, слагающая: зазвонил телефон.
Я кинулся, стиснул трубку: может быть, она? И в трубке чей-то незнакомый голос:
-- Сейчас.
Томительное, бесконечное жужжание. Издали -- тяжелые шаги, все ближе, все гулче, все чугунней -- и вот...
-- Д-503? Угу... С вами говорит Благодетель. Немедленно ко мне!
Динь, -- трубка повешена, -- динь.
Ю все еще лежала в кровати, глаза закрыты, жабры широко раздвинуты улыбкой. Я сгреб с полу ее платье, кинул на нее -- сквозь зубы:
-- Ну! Скорее -- скорее!
Она приподнялась на локте, груди сплеснулись набок, глаза круглые, вся повосковела.
-- Как?
-- Так. Ну -- одевайтесь же!
Она -- вся узлом, крепко вцепившись в платье, голос вплющенный.
-- Отвернитесь...
Я отвернулся, прислонился лбом к стеклу. На черном, мокром зеркале дрожали огни, фигуры, искры. Нет: это -- я, это -- во мне... Зачем Он меня? Неужели Ему уже известно о ней, обо мне, обо всем?
Ю, уже одетая, у двери. Два шага к ней -- стиснул ей руки так, будто именно из ее рук сейчас по каплям выжму то, что мне нужно:
-- Слушайте... Ее имя -- вы знаете, о ком, -- вы ее называли? Нет? Только правду -- мне это нужно... мне все равно -- только правду...
-- Нет.
-- Нет? Но почему же -- раз уж вы пошли туда и сообщили...
Нижняя губа у ней -- вдруг наизнанку, как у того мальчишки -- и из щек, по щекам капли...
-- Потому что я... я боялась, что если ее... что за это вы можете... вы перестанете лю... О, я не могу -- я не могла бы!
Я понял: это -- правда. Нелепая, смешная, человеческая правда!
Я открыл дверь.

Запись 36-я

Конспект: Пустые страницы. Христианский бог. О моей матери

Тут странно -- в голове у меня как пустая, белая страница: как я туда шел, как ждал (знаю, что ждал) -- ничего не помню, ни одного звука, ни одного лица, ни одного жеста. Как будто были перерезаны все провода между мною и миром.
Очнулся -- уже стоя перед Ним, и мне страшно поднять глаза: вижу только Его огромные, чугунные руки -- на коленях. Эти руки давили Его самого, подгибали колени. Он медленно шевелил пальцами. Лицо -- где-то в тумане, вверху, и будто вот только потому, что голос Его доходил ко мне с такой высоты, -- он не гремел как гром, не оглушал меня, а все же был похож на обыкновенный человеческий голос.
-- Итак -- вы тоже? Вы -- Строитель "Интеграла"? Вы -- кому дано было стать величайшим конквистадором. Вы -- чье имя должно было начать новую, блистательную главу истории Единого Государства... Вы?
Кровь плеснула мне в голову, в щеки -- опять белая страница: только в висках -- пульс, и вверху гулкий голос, но ни одного слова. Лишь когда он замолк, я очнулся, я увидел: рука двинулась стопудово -- медленно поползла -- на меня уставился палец.
-- Ну? Что же вы молчите? Так или нет? Палач?
-- Так, -- покорно ответил я. И дальше ясно слышал каждое Его слово.
-- Что же? Вы думаете -- я боюсь этого слова? А вы пробовали когда-нибудь содрать с него скорлупу и посмотреть, что там внутри? Я вам сейчас покажу. Вспомните: синий холм, крест, толпа. Одни -- вверху, обрызганные кровью, прибивают тело к кресту; другие -- внизу, обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних, -- самая трудная, самая важная. Да не будь их, разве была бы поставлена вся эта величественная трагедия? Они были освистаны темной толпой: но ведь за это автор трагедии -- Бог -- должен еще щедрее вознаградить их. А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных, -- разве Он не палач? И разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан? А все-таки -- поймите это, все-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд? Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда -- дикий, лохматый -- он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству -- непременный признак истины -- ее жестокость. Как у огня -- непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь! Ну, -- доказывайте же, спорьте!
Как я мог спорить? Как я мог спорить, когда это были (прежде) мои же мысли -- только я никогда не умел одеть их в такую кованую, блестящую броню. Я молчал...
-- Если это значит, что вы со мной согласны, -- так давайте говорить, как взрослые, когда дети ушли спать: все до конца. Я спрашиваю: о чем люди -- с самых пеленок -- молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье -- и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это? Древняя мечта о рае... Вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там -- блаженные с оперированной фантазией (только потому и блаженные) -- ангелы, рабы Божьи... И вот, в тот момент, когда мы уже догнали эту мечту, когда мы схватили ее вот так (Его рука сжалась: если бы в ней был камень -- из камня брызнул бы сок), когда уже осталось только освежевать добычу и разделить ее на куски, -- в этот самый момент вы -- вы...
Чугунный гул внезапно оборвался. Я -- весь красный, как болванка на наковальне под бухающим молотом. Молот молча навис, и ждать -- это еще... страш...
-- Вам сколько лет?
-- Тридцать два.
-- А вы ровно вдвое -- шестнадцатилетне наивны! Слушайте: неужели вам в самом деле ни разу не пришло в голову, что ведь им -- мы еще не знаем их имен, но уверен, от вас узнаем, -- что им вы нужны были только как Строитель "Интеграла" -- только для того, чтобы через вас...
-- Не надо! Не надо, -- крикнул я.
...Так же как заслониться руками и крикнуть это пуле: вы еще слышите свое смешное "не надо", а пуля -- уже прожгла, уже вы корчитесь на полу.
Да, да: Строитель "Интеграла"... Да, да... и тотчас же: разъяренное, со вздрагивающими кирпично-красными жабрами лицо Ю -- в то утро, когда они обе вместе у меня в комнате...
Помню очень ясно: я засмеялся -- поднял глаза. Передо мною сидел лысый, сократовски-лысый человек, и на лысине -- мелкие капельки пота.
Как все просто. Как все величественно-банально и до смешного просто.
Смех душил меня, вырывался клубами. Я заткнул рот ладонью и опрометью кинулся вон.
Ступени, ветер, мокрые, прыгающие осколки огней, лиц, и на бегу: "Нет! Увидеть ее! Только еще раз увидеть ее!"
Тут -- снова пустая, белая страница. Помню только: ноги. Не люди, а именно -- ноги: нестройно топающие, откуда-то сверху падающие на мостовую сотни ног, тяжелый дождь ног. И какая-то веселая, озорная песня, и крик -- должно быть, мне: "Эй! Эй! Сюда, к нам!"
Потом -- пустынная площадь, доверху набитая тугим ветром. Посредине -- тусклая, грузная, грозная громада: Машина Благодетеля. И от нее -- во мне такое, как будто неожиданное, эхо: ярко-белая подушка; на подушке закинутая назад с полузакрытыми глазами голова: острая, сладкая полоска зубов... И все это как-то нелепо, ужасно связано с Машиной -- я знаю как, но я еще не хочу увидеть, назвать вслух -- не хочу, не надо.
Я закрыл глаза, сел на ступенях, идущих наверх, к Машине. Должно быть, шел дождь: лицо у меня мокрое. Где-то далеко, глухо -- крики. Но никто не слышит, никто не слышит, как я кричу: спасите же меня от этого -- спасите!
Если бы у меня была мать -- как у древних: моя -- вот именно -- мать. И чтобы для нее -- я не Строитель "Интеграла", и не нумер Д-503, и не молекула Единого Государства, а простой человеческий кусок -- кусок ее же самой -- истоптанный, раздавленный, выброшенный... И пусть я прибиваю или меня прибивают -- может быть, это одинаково, -- чтобы она услышала то, чего никто не слышит, чтобы ее старушечьи, заросшие морщинами губы --

Запись 37-я

Конспект: Инфузория. Светопреставление. Ее комната

Утром в столовой -- сосед слева испуганно шепнул мне:
-- Да ешьте же! На вас смотрят!
Я -- изо всех сил -- улыбнулся. И почувствовал это -- как какую-то трещину на лице: улыбаюсь -- края трещины разлетаются все шире -- и мне от этого все больнее...
Дальше -- так: едва я успел взять кубик на вилку, как тотчас же вилка вздрогнула у меня в руке и звякнула о тарелку -- и вздрогнули, зазвенели столы, стены, посуда, воздух, и снаружи -- какой-то огромный, до неба, железный круглый гул -- через головы, через дома -- и далеко замер чуть заметными, мелкими, как на воде, кругами.
Я увидел во мгновение слинявшие, выцветшие лица, застопоренные на полном ходу рты, замершие в воздухе вилки.
Потом все спуталось, сошло с вековых рельс, все вскочили с мест (не пропев гимна) -- кое-как, не в такт, дожевывая, давясь, хватались друг за друга: "Что? Что случилось? Что?" И -- беспорядочные осколки некогда стройной великой Машины -- все посыпались вниз, к лифтам -- по лестнице -- ступени -- топот -- обрывки слов -- как клочья разорванного и взвихренного ветром письма...
Так же сыпались изо всех соседних домов, и через минуту проспект -- как капля воды под микроскопом: запертые в стеклянно-прозрачной капле инфузории растерянно мечутся вбок, вверх, вниз.
-- Ага, -- чей-то торжествующий голос -- передо мною затылок и нацеленный в небо палец -- очень отчетливо помню желто-розовый ноготь и внизу ногтя -- белый, как вылезающий из-за горизонта, полумесяц. И это как компас: сотни глаз, следуя за этим пальцем, повернулись к небу.
Там, спасаясь от какой-то невидимой погони, мчались, давили, перепрыгивали друг через друга тучи -- и окрашенные тучами темные аэро Хранителей с свисающими черными хоботами труб -- и еще дальше -- там, на западе, что-то похожее --
Сперва никто не понимал, что это, -- не понимал даже и я, кому (к несчастью) было открыто больше, чем всем другим. Это было похоже на огромный рой черных аэро: где-то в невероятной высоте -- еле заметные быстрые точки. Все ближе; сверху хриплые, гортанные капли -- наконец, над головами у нас птицы. Острыми, черными, пронзительными, падающими треугольниками заполнили небо, бурей сбивало их вниз, они садились на купола, на крыши, на столбы, на балконы.
-- Ага-а, -- торжествующий затылок повернулся -- я увидел того, исподлобного. Но в нем теперь осталось от прежнего только одно какое-то заглавие, он как-то весь вылез из этого вечного своего подлобья, и на лице у него -- около глаз, около губ -- пучками волос росли лучи, он улыбался.
-- Вы понимаете, -- сквозь свист ветра, крыльев, карканье, -- крикнул он мне. -- Вы понимаете: Стену -- Стену взорвали! По-нима-ете?
Мимоходом, где-то на заднем плане, мелькающие фигуры -- головы вытянуты -- бегут скорее, внутрь, в дома. Посредине мостовой -- быстрая и все-таки будто медленная (от тяжести) лавина оперированных, шагающих туда -- на запад.
...Волосатые пучки лучей около губ, глаз. Я схватил его за руку:
-- Слушайте: где она -- где I? Там, за Стеной -- или... Мне нужно -- слышите? Сейчас же, я не могу...
-- Здесь, -- крикнул он мне пьяно, весело -- крепкие, желтые зубы... -- Здесь она, в городе, действует. Ого -- мы действуем!
Кто -- мы? Кто -- я?
Около него -- было с полсотни таких же, как он, -- вылезших из своих темных подлобий, громких, веселых, креп-козубых. Глотая раскрытыми ртами бурю, помахивая такими на вид смирными и нестрашными электрокуторами (где они их достали?), -- они двинулись туда же, на запад, за оперированными, но в обход -- параллельным, 48-м проспектом...
Я спотыкался о тугие, свитые из ветра канаты и бежал к ней. Зачем? Не знаю. Я спотыкался, пустые улицы, чужой, дикий город, неумолчный, торжествующий птичий гам, светопреставление. Сквозь стекло стен -- в нескольких домах я видел (врезалось): женские и мужские нумера бесстыдно совокуплялись -- даже не спустивши штор, без всяких талонов, среди бела дня...
Дом -- ее дом. Открытая настежь, растерянная дверь. Внизу, за контрольным столиком, -- пусто. Лифт застрял посередине шахты. Задыхаясь, я побежал наверх по бесконечной лестнице. Коридор. Быстро -- как колесные спицы -- цифры на дверях: 320, 326, 330... I-330, да!
И сквозь стеклянную дверь: все в комнате рассыпано, перевернуто, скомкано. Впопыхах опрокинутый стул -- ничком, всеми четырьмя ногами вверх -- как издохшая скотина. Кровать -- как-то нелепо, наискось отодвинутая от стены. На полу -- осыпавшиеся, затоптанные лепестки розовых талонов.
Я нагнулся, поднял один, другой, третий: на всех было Д-503 -- на всех был я -- капли меня, расплавленного, переплеснувшего через край. И это все, что осталось...
Почему-то нельзя было, чтобы они так вот, на полу, и чтобы по ним ходили. Я захватил еще горсть, положил на стол, разгладил осторожно, взглянул -- и... засмеялся.
Раньше я этого не знал -- теперь знаю, и вы это знаете: смех бывает разного цвета. Это -- только далекое эхо взрыва внутри вас: может быть -- это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть -- взлетели вверх клочья человеческого тела...
На талонах мелькнуло совершенно незнакомое мне имя. Цифр я не запомнил -- только букву: Ф. Я смахнул все талоны со стола на пол, наступил на них -- на себя каблуком -- вот так, так -- и вышел...
Сидел в коридоре на подоконнике против двери -- все чего-то ждал, тупо, долго. Слева зашлепали шаги. Старик: лицо -- как проколотый, пустой, осевший складками пузырь -- и из прокола еще сочится что-то прозрачное, медленно стекает вниз. Медленно, смутно понял: слезы. И только когда старик был уже далеко -- я спохватился и окликнул его:
-- Послушайте -- послушайте, вы не знаете: нумер I-330...
Старик обернулся, отчаянно махнул рукой и заковылял дальше...
В сумерках я вернулся к себе, домой. На западе небо каждую секунду стискивалось бледно-синей судорогой -- и оттуда глухой, закутанный гул. Крыши усыпаны черными потухшими головешками: птицы.
Я лег на кровать -- и тотчас же зверем навалился, придушил меня сон...

Запись 38-я

Конспект: (Не знаю какой. Может быть, весь конспект -- одно: брошенная папироска)

Очнулся -- яркий свет, глядеть больно. Зажмурил глаза. В голове -- какой-то едучий синий дымок, все в тумане. И сквозь туман:
"Но ведь я не зажигал свет -- как же..."
Я вскочил -- за столом, подперев рукою подбородок, с усмешкой глядела на меня I...
За тем же самым столом я пишу сейчас. Уже позади эти десять -- пятнадцать минут, жестоко скрученных в самую тугую пружину. А мне кажется, что вот только сейчас закрылась за ней дверь и еще можно догнать ее, схватить за руки -- и, может быть, она засмеется и скажет...
I сидела за столом. Я кинулся к ней.
-- Ты, ты! Я был -- я видел твою комнату -- я думал, ты --
Но на полдороге наткнулся на острые, неподвижные копья ресниц, остановился. Вспомнил: так же она взглянула на меня тогда, на "Интеграле". И вот надо сейчас же все, в одну секунду, суметь сказать ей -- так, чтобы поверила -- иначе уж никогда...
-- Слушай, I, -- я должен... я должен тебе все... Нет, нет, я сейчас -- я только выпью воды...
Во рту -- сухо, все как обложено промокательной бумагой. Я наливал воду -- и не могу: поставил стакан на стол и крепко взялся за графин обеими руками.
Теперь я увидел: синий дымок -- это от папиросы. Она поднесла к губам, втянула, жадно проглотила дым -- так же, как я воду, и сказала:
-- Не надо. Молчи. Все равно -- ты видишь: я все-таки пришла. Там, внизу, -- меня ждут. И ты хочешь, чтоб эти наши последние минуты...
Она швырнула папиросу на пол, вся перевесилась через ручку кресла назад (там в стене кнопка, и ее трудно достать) -- и мне запомнилось, как покачнулось кресло и поднялись от пола две его ножки. Потом упали шторы.
Подошла, обхватила крепко. Ее колени сквозь платье -- медленный, нежный, теплый, обволакивающий все яд...
И вдруг... Бывает: уж весь окунулся в сладкий и теплый сон -- вдруг что-то прокололо, вздрагиваешь, и опять глаза широко раскрыты... Так сейчас: на полу в ее комнате затоптанные розовые талоны, и на одном: буква Ф и какие-то цифры... Во мне они -- сцепились в один клубок, и я даже сейчас не могу сказать, что это было за чувство, но я стиснул ее так, что она от боли вскрикнула...
Еще одна минута -- из этих десяти или пятнадцати, на ярко-белой подушке -- закинутая назад с полузакрытыми глазами голова; острая, сладкая полоска зубов. И это все время неотвязно, нелепо, мучительно напоминает мне о чем-то, о чем нельзя, о чем сейчас -- не надо. И я все нежнее, все жесточе сжимаю ее -- все ярче синие пятна от моих пальцев...
Она сказала (не открывая глаз -- это я заметил):
-- Говорят, ты вчера был у Благодетеля? Это правда?
-- Да, правда.
И тогда глаза распахнулись -- и я с наслаждением смотрел, как быстро бледнело, стиралось, исчезало ее лицо: одни глаза.
Я рассказал ей все. И только -- не знаю почему... нет, неправда, знаю -- только об одном промолчал -- о том, что Он говорил в самом конце, о том, что я им был нужен только...
Постепенно, как фотографический снимок в проявителе, выступило ее лицо: щеки, белая полоска зубов, губы. Встала, подошла к зеркальной двери шкафа.
Опять сухо во рту. Я налил себе воды, но пить было противно -- поставил стакан на стол и спросил:
-- Ты за этим и приходила -- потому что тебе нужно было узнать?
Из зеркала на меня -- острый, насмешливый треугольник бровей, приподнятых вверх, к вискам. Она обернулась что-то сказать мне, но ничего не сказала.
Не нужно. Я знаю.
Проститься с ней? Я двинул свои -- чужие -- ноги, задел стул -- он упал ничком, мертвый, как там -- у нее в комнате. Губы у нее были холодные -- когда-то такой же холодный был пол вот здесь, в моей комнате возле кровати.
А когда ушла -- я сел на пол, нагнулся над брошенной ее папиросой --
Я не могу больше писать -- я не хочу больше!

Запись 39-я

Конспект: Конец

Все это было как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И мне было ясно: все решено -- и завтра утром я сделаю это. Было это то же самое, что убить себя, -- но, может быть, только тогда я и воскресну. Потому что ведь только убитое и может воскреснуть.
На западе ежесекундно в синей судороге содрогалось небо. Голова у меня горела и стучала. Так я просидел всю ночь и заснул только часов в семь утра, когда тьма уже втянулась, зазеленела и стали видны усеянные птицами кровли...
Проснулся: уже десять (звонка сегодня, очевидно, не было). На столе -- еще со вчерашнего -- стоял стакан с водой. Я жадно выглотал воду и побежал: мне надо было все это скорее, как можно скорее.
Небо -- пустынное, голубое, дотла выеденное бурей. Колючие углы теней, все вырезано из синего осеннего воздуха -- тонкое -- страшно притронуться: сейчас же хрупнет, разлетится стеклянной пылью. И такое -- во мне: нельзя думать, не надо думать, не надо думать, иначе --
И я не думал, даже, может быть, не видел по-настоящему, а только регистрировал. Вот на мостовой -- откуда-то ветки, листья на них зеленые, янтарные, малиновые. Вот наверху -- перекрещиваясь, мечутся птицы и аэро. Вот -- головы, раскрытые рты, руки машут ветками. Должно быть, все это орет, каркает, жужжит...
Потом -- пустые, как выметенные какой-то чумой, улицы. Помню: споткнулся обо что-то нестерпимо мягкое, податливое и все-таки неподвижное. Нагнулся: труп. Он лежал на спине, раздвинув согнутые ноги, как женщина. Лицо...
Я узнал толстые, негрские и как будто даже сейчас еще брызжущие смехом губы. Крепко зажмуривши глаза, он смеялся мне в лицо. Секунда -- я перешагнул через него и побежал -- потому что я уже не мог, мне надо было сделать все скорее, иначе -- я чувствовал -- сломаюсь, прогнусь, как перегруженный рельс...
К счастью -- это было уже в двадцати шагах, уже вывеска -- золотые буквы "Бюро Хранителей". На пороге я остановился, хлебнул воздуху сколько мог -- и вошел.
Внутри, в коридоре, -- бесконечной цепью, в затылок, стояли нумера, с листками, с толстыми тетрадками в руках. Медленно подвигались на шаг, на два -- и опять останавливались.
Я заметался вдоль цепи, голова расскакивалась, я хватал их за рукава, я молил их -- как больной молит дать ему скорее чего-нибудь такого, что секундной острейшей мукой сразу перерубило бы все.
Какая-то женщина, туго перетянутая поясом поверх юни-фы, отчетливо выпячены два седалищных полушара, и она все время поводила ими по сторонам, как будто именно там у нее были глаза. Она фыркнула на меня:
-- У него живот болит! Проводите его в уборную -- вон, вторая дверь направо...
И на меня -- смех: и от этого смеха что-то к горлу, и я сейчас закричу или... или...
Вдруг сзади кто-то схватил меня за локоть. Я обернулся: прозрачные, крылатые уши. Но они были не розовые, как обыкновенно, а пунцовые: кадык на шее ерзал -- вот-вот прорвет тонкий чехол.
-- Зачем вы здесь? -- спросил он, быстро ввинчиваясь в меня.
Я так и вцепился в него:
-- Скорее -- к вам в кабинет... Я должен все -- сейчас же! Это хорошо, что именно вам... Это, может быть, ужасно, что именно вам, но это хорошо, это хорошо...
Он тоже знал ее, и от этого мне было еще мучительней, но, может быть, он тоже вздрогнет, когда услышит, и мы будем убивать уже вдвоем, я не буду один в эту последнюю мою секунду...
Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то бумажка и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом, как колпаком, накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной. Если бы он сказал хоть одно слово -- все равно какое -- самое пустяковое слово, я бы все сдвинул сразу. Но он молчал.
И, весь напрягшись до того, что загудело в ушах, -- я сказал (не глядя):
-- Мне кажется -- я всегда ее ненавидел, с самого начала. Я боролся... А впрочем -- нет, нет, не верьте мне: я мог и не хотел спастись, я хотел погибнуть, это было мне дороже всего... то есть не погибнуть, а чтобы она... И даже сейчас -- даже сейчас, когда я уже все знаю... Вы знаете, вы знаете, что меня вызывал Благодетель?
-- Да, знаю.
-- Но то, что Он сказал мне... Поймите же -- это вот все равно, как если сейчас выдернуть из-под вас пол -- и вы со всем, что вот тут на столе -- с бумагой, чернилами... чернила выплеснутся -- и все в кляксу...
-- Дальше, дальше! И торопитесь. Там ждут другие.
И тогда я -- захлебываясь, путаясь -- все что было, все, что записано здесь. О себе настоящем, и о себе лохматом, и то, что она сказала тогда о моих руках -- да, именно с этого все и началось, -- и как я тогда не хотел исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложные удостоверения, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там -- за Стеною...
Все это -- несуразными комьями, клочьями -- я захлебывался, слов не хватало. Кривые, двоякоизогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные слова -- я благодарно кивал: да, да... И вот (что же это?) -- вот уже говорит за меня он, а я только слушаю: "Да, а потом... Так именно и было, да, да!"
Я чувствую, как от эфира -- начинает холодеть вот тут, вокруг ворота, и с трудом спрашиваю:
-- Но как же -- но этого вы ниоткуда не могли...
У него усмешка -- молча -- все кривее... И затем:
-- А знаете -- вы хотели кой-что от меня утаить, вот вы перечислили всех, кого заметили там, за Стеной, но одного забыли. Вы говорите -- нет? А не помните ли вы, что там мельком, на секунду, -- вы видели там... меня? Да, да: меня.
И вдруг -- мне молнийно, до головы, бесстыдно ясно: он -- он тоже их... И весь я, все мои муки, все то, что я, изнемогая, из последних сил принес сюда как подвиг -- все это только смешно, как древний анекдот об Аврааме и Исааке. Авраам -- весь в холодном поту -- уже замахнулся ножом над своим сыном -- над собою -- вдруг сверху голос: "Не стоит! Я пошутил..."
Не отрывая глаз от кривеющей все больше усмешки, я уперся руками о край стола, медленно, медленно вместе с креслом отъехал, потом сразу -- себя всего -- схватил в охапку -- и мимо криков, ступеней, ртов -- опрометью.
Не помню, как я очутился внизу, в одной из общественных уборных при станции подземной дороги. Там, наверху, все гибло, рушилась величайшая и разумнейшая во всей истории цивилизация, а здесь -- по чьей-то иронии -- все оставалось прежним, прекрасным. И подумать: все это -- осуждено, все это зарастет травой, обо всем этом -- будут только "мифы"...
Я громко застонал. И в тот же момент чувствую -- кто-то ласково поглаживает меня по плечу.
Это был мой сосед, занимавший сиденье слева. Лоб -- огромная лысая парабола, на лбу желтые неразборчивые строки морщин. И эти строки обо мне.
-- Я вас понимаю, вполне понимаю, -- сказал он. -- Но все-таки успокойтесь: не надо. Все это вернется, неминуемо вернется. Важно только, чтобы все узнали о моем открытии. Я говорю об этом вам первому: я вычислил, что бесконечности нет!
Я дико посмотрел на него.
-- Да, да, говорю вам: бесконечности нет. Если мир бесконечен, то средняя плотность материи в нем должна быть равна нулю. А так как она не нуль -- это мы знаем, -- то, следовательно, Вселенная -- конечна, она сферической формы, и квадрат вселенского радиуса у2 равен средней плотности, умноженной на... Вот мне только и надо -- подсчитать числовой коэффициент, и тогда... Вы понимаете: все конечно, все просто, все -- вычислимо; и тогда мы победим философски, -- понимаете? А вы, уважаемый, мешаете мне закончить вычисление, вы -- кричите...
Не знаю, чем я больше был потрясен: его открытием или его твердостью в этот апокалипсический час: в руках у него (я увидел это только теперь) была записная книжка и логарифмический циферблат. И я понял: если даже все погибнет, мой долг (перед вами, мои неведомые, любимые) -- оставить свои записки в законченном виде.
Я попросил у него бумаги -- и здесь я записал эти последние строки...
Я хотел уже поставить точку -- так, как древние ставили крест над ямами, куда они сваливали мертвых, но вдруг карандаш затрясся и выпал у меня из пальцев...
-- Слушайте, -- дергал я соседа. -- Да слушайте же, говорю вам! Вы должны -- вы должны мне ответить: а там, где кончается ваша конечная Вселенная? Что там -- дальше?
Ответить он не успел; сверху -- по ступеням -- топот --

Запись 40-я

Конспект: Факты. Колокол. Я уверен

День. Ясно. Барометр 760.
Неужели я, Д-503, написал эти двести двадцать страниц? Неужели я когда-нибудь чувствовал -- или воображал, что чувствую это?
Почерк -- мой. И дальше -- тот же самый почерк, но -- к счастью, только почерк. Никакого бреда, никаких нелепых метафор, никаких чувств: только факты. Потому что я здоров, я совершенно, абсолютно здоров. Я улыбаюсь -- я не могу не улыбаться: из головы вытащили какую-то занозу, в голове легко, пусто. Точнее: не пусто, но нет ничего постороннего, мешающего улыбаться (улыбка -- есть нормальное состояние нормального человека).
Факты -- таковы. В тот вечер моего соседа, открывшего конечность Вселенной, и меня, и всех, кто был с нами, -- взяли в ближайший аудиториум (нумер аудиториума -- почему-то знакомый: 112). Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции.
На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что мне было известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).
Вечером в тот же день -- за одним столом с Ним, с Благодетелем -- я сидел (впервые) в знаменитой Газовой Комнате. Привели ту женщину. В моем присутствии она должна была дать свои показания. Эта женщина упорно молчала и улыбалась. Я заметил, что у ней острые и очень белые зубы и что это красиво.
Затем ее ввели под Колокол. У нее стало очень белое лицо, а так как глаза у нее темные и большие -- то это было очень красиво. Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух -- она откинула голову, полузакрыла глаза, губы стиснуты -- это напомнило мне что-то. Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, -- смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза -- и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля.
Откладывать нельзя -- потому что в западных кварталах -- все еще хаос, рев, трупы, звери и -- к сожалению -- значительное количество нумеров, изменивших разуму.
Но на поперечном, 40-м проспекте удалось сконструировать временную Стену из высоковольтных волн. И я надеюсь -- мы победим. Больше: я уверен -- мы победим. Потому что разум должен победить.

Через 120 дней заканчивается постройка ИНТЕГРАЛА. Близок великий, исторический час, когда первый ИНТЕГРАЛ взовьется в мировое пространство. Тысячу лет тому назад ваши героические предки покорили власти Единого Государства весь земной шар. Вам предстоит еще более славный подвиг: стеклянным, электрическим, огнедышащим ИНТЕГРАЛОМ проинтегрировать бесконечное уравнение Вселенной. Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах — быть может, еще в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несем им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми. Но прежде оружия мы испытываем слово.

Plus légère que l'atmosphère, puissante et isolée : Perturbation, ma soeur, la femme 100 têtes